Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 381 – Иван Оченков

— Не понял…

— Да чего же тут непонятного? Оно, конечно, ты, государь, повелел в походе без чинов быть, и не след Бориске хвост поднимать, однако бесчестить его не следовало. Нет, опалу он всяко заслужил, за то разговору нет. А вот выдал ты его Василию зря.

— Ты же мне сам про порядки рассказывал…

— Я-то рассказывал, да ты, царь-батюшка, не больно-то слушал. Вот если бы Бориска в поход пошел, да Бутурлину в походе противился, да лаял и бесчестил его всяко и прилюдно, вот тогда в самый раз. А за то, что отказался от похода, следовала ему опала, вотчины отобрать тоже можно.

— А чего же не удержал?

— Удержишь тебя… к тому же тут это покушение с письмом случилось.

— Злобиться бояре будут?

— Сейчас нет, больно их эта грамота отравленная напугала, а потом припомнят!

— А прочие Салтыковы?

— Да пес с ними. Кляузная семейка, да дядя его сейчас у короля Жигимонта… самое время всех их придавить, чтобы и не пискнули. Опять же, ты его на Заруцкого посылал, а он не шел и Бутурлину не давал, под это дело сыск надобно учинить.

— Полагаешь, найдется что?

— Это как искать, государь.

— Тоже верно. Кстати, о сыске: Мелентий далеко?

— Да как ты велел государь, с нами и под присмотром, о чем-то с лекарем твоим беседует…

— С О'Коннором, а по-каковски они беседуют?

— А я знаю?.. Прикажешь позвать?

— Ага, только порознь.

Через некоторое время со мной поравнялся мой старый знакомец, иеромонах Мелентий, с коим мы вместе обороняли Вологду. Святой отец снова был одет в драную рясу, как при первой нашей встрече, и смотрел на своего царя хоть и не враждебно, но и без малейшей приязни.

— Здравствуй, честной отче, – поприветствовал я его.

— Здравствуй, государь, – сдержанно поклонился он мне в ответ.

— Что-то вид у тебя, батюшка, опять неказистый, нешто опять разбойники ограбили?

— Да какие разбойники, государь… слуги твои верные помяли чуток, это было, а более ничего.

— И чего же ты, святой отец, в таком разе, как бродяжка одетый, по Москве ходил?

— Да выгнал меня отец-настоятель из монастыря, хожу вот теперь неприкаянный. Негде мне голову преклонить, сиротинушке, подаянием одним и живу. Чем добрые люди пожалуют, тем и сыт.

— Ну, этому горю легко помочь: помнишь, я тебя на службу звал? Приходи; хочешь – в рейтары возьму, а хочешь – в духовники пожалую, мне добрые ратники да верные люди везде нужны.

— Грех тебе, государь, смеяться над иноком убогим, – скорбно провозгласил монах, услышав мои слова.

— А тебе, пес бородатый, не грех царю своему лгать столь бессовестно?

— Государь, что ты меня пытаешь? Ведомо ведь тебе, что искал я.

— Ребенка убить не дам.

— Господь с тобой, государь, и в помыслах того не было!

— Опять лжешь.

— Государь, смута может быть. Отродье Бориса и Самозванца…

— Кончилась Смута, монах! Вот как меня царем выбрали, так сразу и кончилась. И что там раньше было, никакого значения не имеет. Не знает про то никто – и слава богу, пусть и дальше не знают. Вырастет девочка – выдам замуж за хорошего человека, и дело с концом.

— Ой ли, государь, а идешь ты сейчас походом куда? Там ведь тоже дитя невинное…

— Не трави душу! Честно скажу: не знаю, что сделаю. Пусть господь решит.

— Все вы на волю божью надеетесь, а паче на то, что его воля с вашей совпадет.

— Тоже верно; так ты что, пойдешь ко мне на службу?