Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 369 – Иван Оченков

— Эй, есть тут кто-нибудь? – попробовал крикнуть немного струхнувший парень, но предательский голос сбился, и получилось почти плачуще.

Корнилий, услышав Федькин голос, довольно закивал головой и знаком велел продолжать.

— Помогите, люди добрые, – продолжал звать боярский сын, заходя за страшную ограду, – не оставьте христианскую душу на погибель.

— Кого это черт принес? – раздался скрипучий голос, и из дверей зимовья показался неопределенного возраста мужик, заросший седой бородой, с самострелом в руках.

— Пожалейте, Христа ради, добрые люди, заплутал я в лесу, не дайте пропасть, – продолжал причитать Федор жалостным голосом.

Мужик, настороженно глядя на непрошеного гостя, направил на него самострел и спросил:

— Ты откуда такой взялся?

— Житель местный, – продолжал причитать Федька, – заплутал, явите божескую милость, не дайте пропасть!

— Что-то я тебя не припомню… телятевский холоп?

— Нет, я из Панино…

Неизвестно сколько бы еще мужик допрашивал Федора, но за его спиной как призрак появился Ахмет и упер ему в жилистую шею лезвие ножа.

— Тихо… – зашептал ему на ухо улыбающийся татарин, – бачка, положи самострел, только шибко не ложи – тихо ложи.

Отложивший самострел мужик во все глаза смотрел на окруживших дом ратных, не смея лишний раз вздохнуть.

— Есть еще кто в доме? – тихо спросил Корнилий и, увидев, что тот осторожно мотает головой, стараясь не порезаться при этом, велел все кругом осмотреть.

— Вот что, раб божий, – обратился к мужику сотник, – изба тут чересчур большая на одного, да и котел ты немалый варишь. Стало быть, ты не один и ждешь своих. Следов тут на полтора десятка конных, а на боярских детей вы, уж не обессудь, не похожи. Так что вы – тати, и если ты хочешь до Разбойного приказа дожить, то рассказывай мне все, будто на исповеди.

— Все одно казните, – буркнул в ответ мужик.

— Помереть тоже по-всякому можно, – не стал его разубеждать Михальский, – так что не томи. Облегчи душу, а там, может, и поживешь еще.

— Спрашивай, – вздохнул тать.

— Сколько вас?

— Сам же сказывал, что десяток и еще половина.

— Вооружены как?

— Кто как, у кого сабля, а у кого и ослоп.

— Брони есть?

— У восьмерых кольчуги, да тягиляи, прочие же в чем есть.

— Луки, огненный бой?

— Луков нет, самострелов вроде моего – пара, а огненный бой есть, как не быть. Только к нему зелья^[81] нет. Так что лежит без дела в сундуке.

— Сундук покажешь?

В здоровом окованном железными полосами сундуке со сломанным замком и вправду лежали три пищали и пара турецкой работы пистолей, а также неизвестно откуда взявшаяся древняя гаковница^[82].

— Как говорит государь, нам на бедность все в кассу, – хмыкнул, осмотрев трофеи, Корнилий. – Так: этого связать, и сидеть тихо. Скоро пожалуют те, кому он кашу варил.

Ждать пришлось недолго. Едва успели доварить кашу в котле, как притаившиеся вокруг зимовья в засаде ратники подали знак, и сотник велел всем молчать. Тати не сторожились и, подъехав гурьбою, стали спешиваться, привязывать коней к коновязи и снимать с них вьюки.

— Сыч! – закричал один из разбойников, одетый богаче других и не участвующий в общей суете. – Где ты, черт старый?

Связанный старик вздрогнул и замотал было головою, но Корнилий показал ему кинжал – и тот затих.

— Кашу сварил ли, упырь седой? – продолжал изгаляться разбойник. – А то я тебя самого съем, только кости останутся.