Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 206 – Иван Оченков

Подошедшие слуги подняли меня, несколько даже отряхнув мою одежду, и, какое блаженство, один из них догадался дать мне воды, показавшейся мне райским нектаром. После чего они взгромоздили меня на лошадь, надежно привязав к ней, и мы тронулись.

Не знаю, куда везли меня похитители, но они очень торопились. Чувствовать себя вьючным грузом было довольно унизительно, но я не протестовал. Голову мою занимали совсем другие мысли. Я пытался понять, что именно видел в том темном забытьи, и что бы все это могло значить.

Всю свою прежнюю жизнь я был если не атеистом, то близко к этому. Так меня воспитывали и в семье, и в школе. Я был октябренком, затем пионером, потом вступил в комсомол. Не потому что был так уж уверен в истинности марксизма, просто так было заведено. Потом, когда стали открываться церкви, я увидел, как в них начали, сначала стесняясь, а потом все более уверенно ходить люди. По телевизору показывали психотерапевтов, заряжающих крема и воду, а бывший преподаватель диамата^[48] с восторгом рассказывал, как ему полегчало после похода к другому шарлатану, собиравшему людей на стадионы. Изо всех щелей повылазили какие-то секты, проповедники, адепты. Я всегда старался держаться подальше от подобных вещей, полагая внезапно уверовавших немного неадекватными. Но очутившись в семнадцатом веке, волей-неволей начал наталкиваться на мысли о том, что все в этом мире не просто так. Как ни крути, в моем положении трудно оставаться атеистом, поскольку, хотя ко мне и не являлись ангелы господни или их рогатые антиподы, легенда о переселении душ уж точно не врет! А иначе все вокруг происходящее – не что иное, как глюк, пришедший в гости к пациенту психоневрологического диспансера.

Так, размышляя о вечном, я трясся на спине лошади, пока лисовчики не решили, что пора сделать привал. Меня стащили с лошади и усадили на землю. Между прочим, времени прошло довольно много, а организм у меня молодой! С одной стороны, зверски хотелось есть, с другой – мочевой пузырь навязчиво намекал, что его давно пора опорожнить. И то и другое пленнику со связанными конечностями проделать довольно трудно, а моим похитителям облегчить мне жизнь и в голову не приходило. Надо было что-то решать, и я в первый раз подал голос.

— Развяжи меня, – сказал я одному из слуг.

— Еще чего! – ответил пахолик^[49].

— Если ты, быдло, хочешь стирать мне портки, то так и скажи. Я тебя обеспечу такой работой, но я человек благородный и пахнуть дерьмом не желаю, поэтому либо развяжи меня сам, либо спроси дозволения у своего хозяина.

Мои доводы показались ему основательными, и он по-быстрому сбегал к хозяину и, получив разрешение, освободил меня от пут. Некоторое время я растирал затекшие запястья, а потом отправился в кусты. Контролировало меня при этом не менее шести вооруженных человек.

Тем временем прочие слуги развели огонь и занялись приготовлением пищи. В воздухе запахло съестным, и у пленного герцога засосало под ложечкой. Морить голодом похитители его не стали, и он, как и все, получил лепешку и кусок запеченного мяса.

Поглощая немудреную пищу, я наблюдал за бытом лисовчиков. В отличие от того, что я имел возможность наблюдать у поляков раньше, его можно было назвать аскетическим. Никаких шатров, роскоши, многочисленных слуг. Вместо великолепных коней, которыми славилась польская кавалерия, – низкорослые выносливые лошадки. Практически ни у кого нет лат, максимум кольчуга, вместо пистолетов луки, пожитки во вьюках на заводных лошадях. Вместе с тем чувствуется, что рубаки знатные, палец в рот не клади. Общаются между собой как равные, по-товарищески, хотя это не редкость. И язык немного странный, вроде какой-то польский диалект, хотя понятно – лисовчики ведь в основном литвины, и говор должен отличаться.