Книга Маг, разрывающий на куски, страница 88 – Aki

И оно будет защищать.

Даже если цель уйдет туда, куда существо не может последовать.

Даже если для этого придется умереть.

Пойдёт за этим человеком.

Забившись в щель между каменными плитами, это маленькое, уродливое существо лежало и слушало, как плачет женщина, которую Создатель приказал ему не трогать.

Оно не знало, кто она.

Не знало, почему её горе отзывается в его груди странной, ноющей болью.

Не знало, почему при виде мужчины, который обнимал её, его длинные пальцы сжимались в кулаки, а в горле застревал беззвучный, шипящий звук.

Оно не знало многого.

Но оно знало одно: этот мужчина — цель. Этот мужчина — надежда. Этот мужчина — единственная причина, по которой оно существует.

И оно будет защищать его.

Последний дар.

Полевой госпиталь разместили в подземном ангаре, где когда-то хранились сельскохозяйственные големы. Теперь здесь пахло не машинным маслом и магической смазкой, а совсем другим — потом, кровью, гниющими ранами и тем сладковатым, приторным запахом, который оставляют после себя энты, даже мёртвые.

Старик лежал на узкой койке в самом углу, у стены, отгороженный от остальных парой грязных простыней, натянутых на верёвку. Ему выделили это место не потому, что он был важным или влиятельным. Просто никто не хотел лежать рядом с умирающим.

Он и сам это знал.

Тело больше не слушалось. Руки и ноги стали чужими, тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Грудь едва поднималась — каждый вдох давался с хрипом, с болью, с противным бульканьем где-то глубоко внутри. Лёгкие медленно заполнялись тем, что целители называли «споровой слизью». Трое суток назад, когда его притащили сюда, они ещё пытались что-то делать. Вливали в него какие-то настойки, прижигали раны, шептали заклинания. Но слизь расползалась быстрее, чем они успевали её выжигать.

На вторые сутки целительница — молоденькая девушка с испуганными глазами и трясущимися руками — сказала ему правду. Шёпотом, чтобы никто не слышал.

— Дедушка… я не могу. Никто не может. Эта дрянь… она живёт внутри вас. Она питается вашей же магией, вашей жизненной силой. Если я буду пытаться её выжечь, я сожгу и вас. А если оставлю… — она замолчала, проглотив комок в горле.

Он тогда только улыбнулся ей. Криво, одними уголками губ, потому что на полноценную улыбку уже не было сил.

— Ничего, дочка, — прошептал он, едва шевеля языком. — Я своё пожил. Ступай. Другим помогай.

И она ушла. И больше не приходила к старику.

Теперь он лежал здесь уже третьи сутки, медленно угасая, и слушал, как умирают другие. Кто-то кричал, когда боль становилась невыносимой. Кто-то молился — Великому, старым богам, кому угодно. Кто-то просто плакал, тихо, безнадёжно, уткнувшись лицом в подушку.

А старик молчал.

Он смотрел в потолок — серый, бетонный, с потёками влаги и паутиной трещин — и вспоминал.

Память работала странно… Она больше не подчинялась приказам. Не включалась по желанию. Она просто всплывала сама, кусками, обрывками, как старое, потрёпанное жизнью одеяло, из которого торчат нитки.

Вот он держит за руку внучку…

Ей семь лет. Она только пошла во второй класс. Ладошка у неё маленькая, мягкая, тёплая. Пальчики тоненькие, с обкусанными ноготками — она всегда грызла ногти, когда волновалась. Они идут по улице мимо цветущих магнолий, и она рассказывает ему про школу. Про то, как Петька дёрнул её за косу, а она приложила его портфелем. Про то, что учительница хвалила её за рисунок. Про то, что она хочет стать магом-целителем, когда вырастет, чтобы всех лечить.