Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 21 – Салма Кальк

Впрочем, говорил главным образом Кирила Евсеич. С Мишенькой — о том, сколько леса привезли уже и сколько ещё должны привезти. С Ульяной Федотовной — о том, сколько денег нужно на закупки, в воскресенье ярмарка, что-то из ближних сёл должны привезти. И просто сам с собой — о лютых морозах и сколько они ещё продлятся.

Ужин завершился, когда доел сам Кирила Евсеич. Он поднялся из-за стола, и это оказалось сигналом для прочих, поднялись все. Я подвисла — уйти он тоже должен первым или как?

Оказалось — или как. Посмотрел на меня волком, велел подойти.

— Ты, Акулька, гордыню смири, гордыня тебя до добра не доведёт. Завтра поутру вместе с Наташкой пойдёшь к Ваське Лебедеву, пускай он тебя проэкзаменует да тоже учит. Не знаю, чему там твой отец кого учил, но грамотную да образованную пристроить проще окажется, я так думаю. Всё, ступайте обе с глаз моих.

Мы и пошли, и уже в комнате я спросила Наташу:

— Кто такой Васька Лебедев?

— Тебе Василий Игнатьич, учитель. Спросит, что ты знаешь из словесности, арифметики, истории и географии.

Учитель — это неплохо, наверное.

— А отчего дед тебя в девичий институт не определил?

— Дорого это, — сказала она важно. — И Василий Игнатьич не хуже, чем тамошние наставники. Спать ложись, свечи жечь ночами у нас нельзя.

Что ж, спать так спать. По крайней мере, здесь тепло, а что дальше — увидим утром.

Утро настало с приходом Таньки ещё затемно.

— Поднимайтесь, барышни, уже пора, — возгласила она громко-громко. — Барышня Наташа, поднимайтесь! Барышня Акулька, поднимайтесь!

Эта «Акулька» меня всё равно что подбросила, остатки сна пропали мигом, как и не было.

— Ещё раз услышу про Акульку, мало не покажется, — говорю Таньке тихо и грозно.

— А Кирила Евсеич сказал…

— То Кирила Евсеич, а то ты, знаешь разницу? Расскажу ему, как увижу, что ты себя к нему приравняла, ему понравится, — зыркнула на неё недобро, потому что ну что за ерунда, в самом-то деле?

— Больно велика разница, можно подумать, — бормочет под нос вредная девка.

— А если невелика, то я буду тебя звать не Танькой, а Машкой, и попробуй только не отозваться, — замечаю лениво, сую ноги в свои башмаки и бреду умываться.

Танька зыркает на меня и исчезает, а Наташа замечает:

— Она всё-всё своей маменьке расскажет, а та Фросе, а Фрося бабушке.

— Ну и пусть. Если что, тебя тоже можно Машкой звать, вдруг тебе по душе придётся?

Потому что людям только дай возможность сесть тебе на шею, они сядут и ноги свесят, в прошлой моей жизни было ровно так же. Но в прошлой жизни мне не приходилось так жестко доказывать, что я — это я, а не то, что себе тут разные вообразили. И так вообразили, что называют, как хотят, а не как положено.

Завтрак происходил в той же столовой, и мы прибыли туда вовремя — за столом сидела одна лишь Серафима Севостьяновна, кивнувшая на наше «доброе утро». Возле прибора деда лежала газета, очевидно, свежая, те самые «Губернские ведомости», и я попыталась что-то прочесть и понять.

Так, сегодня суббота, двадцать третье января, и первая страница вся состоит из деловых и официальных объявлений, так мне показалось. Где-то торги, где-то подвоз товара, где-то новое назначение. Вчитаться не удалось — появилась Ульяна Федотовна.

— Куда лезешь? — поинтересовалась она у меня первым делом, вместо, значит, доброго утра.