Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 15 – Салма Кальк

— Кто это такая будет-то? Неужели Дашенькина дочка? — почему-то шёпотом спросила эта самая Фрося.

— Она, она самая, — вздохнула бабушка и удалилась в ту дверь, из которой появилась Фрося.

А Демьян тем временем затащил на площадку мой сундук.

— Куда велено?

— К барышне Наташе, — пояснила Фрося, и он потащил мои вещи в третью дверь. — Иди, не стой, — она невежливо толкнула меня в спину, вынуждая следовать за Демьяном.

За дверью я увидела коридор, по нему сделала десяток шагов и вошла в комнату. На столе горела свеча, девочка помладше меня сидела на кровати и смотрелась в маленькое ручное зеркало.

Кроватей в комнате было две, я подошла к свободной.

— Тулуп сними и повесь, и валенки, и чтоб снег с улицы не таскать, ясно? — строго сказала Фрося. — И приходите на ужин, барышня Наташа покажет, куда это.

И исчезла за дверью.

Я же огляделась — свечка давала не так много света, увидела на стене колышек и повесила свой тулуп туда. Валенки нужно было снять и переобуться, башмаки мои в сундуке доехали, конечно, но замёрзли, и я поставила их просто на пол отогреться. И залезла на кровать с ногами — деревянный пол оказался прохладным.

— Ты Наташа, да? — нужно же устанавливать контакты. — А я Ангелина.

— Я Наталья Алексеевна, — сообщила та, задрав нос.

— А я в таком разе Ангелина Платоновна, — пожимаю плечами. — Я дом этот вижу первый раз в жизни и никого тут не знаю, так что не обессудь, если сама не назовёшься, буду называть, как другие. Ты родня деду? Или бабушке?

— Я дочь Алексея Кирилловича, — сообщила она, будто это что-то мне говорило.

Кириллович — значит, братик маменьки покойной, так выходит?

— Двоюродная, что ли? Я-то дочь Дарьи Кирилловны.

— Ты дочь государственного преступника, — проявила Наташа осведомлённость.

— С кем не бывает, — пожала я плечами, тем более здесь, в Сибири, если у них, как и у нас, то такого рода поселенцев должно хватать с избытком.

Попробовала ногами ботинки — холодные, но уже не такие, как сразу из сундука. Надела и зашнуровала.

— Покажешь, где тут едят?

— Едят в столовой, — сообщила она мне, задрав нос.

— Я рада, что не под лестницей, но я не знаю, где это, — и отчего мне хочется встряхнуть её хорошенько? — Давай показывай, там, наверное, только нас и ждут!

Сколько можно-то?

Правда, тут девчонка резво сползла с кровати, надела комнатные туфли из овчины и двинулась к двери, и я за ней.

Ничего, как-нибудь я тут приживусь. Наверное.

В следующие две недели я именно что приживалась в новом месте. Отчаянно собирала крохи информации и понимала, куда меня закинула добрая тётечка.

К слову, сейчас она уже не казалась мне такой и доброй. Потому что… ну так себе жизнь вообще-то. Но говорят же, что ко всему человек привыкает? Вот, и я привыкала тоже.

Мою неосведомлённость в здешних делах и родственных связях объясняла тем, что как они обо мне ничего знать не желали, так и мне о них обо всех разузнать было неоткуда. Работало.

А дальше уже — хожу по дому, слушаю, если выпадает шанс — разговариваю с Матрёной, Матрёна меня жалеет и на все мои вопросы отвечает без разговоров.

И сложилась у меня такая картина.

Дед, Кирила Евсеич, оказался местным аж в третьем уже поколении. Его прадед Емельян Апрелков был сослан на каторгу лет так сто назад, ещё при Екатерине Великой, у них тоже такая имелась — кажется, за разбой на большой дороге, но узнать детали за давностью лет у меня не вышло. Человеком он был живучим, из тех, кто не пропадёт нигде, и не только в руднике не пропал, но ещё и дожил до освобождения, подался на запад, перебрался на другой берег Байкала и осел было сначала в Сибирске. Но неуёмная натура взяла верх, и уже здесь он нашёл новых друзей и с ними взялся за старое, но при нападении на какой-то обоз был убит, а его жена с малолетним сыном спаслась от расправы бегством к родным в тот самый Урик, где я пришла в себя.