Книга Наследие графского рода, страница 76 – Таисия Тишь

— Удержу. — Юра похлопал по карману, где лежало удостоверение. — Теперь я знаю, откуда ждать ветра.

Прощание было коротким. Во дворе, где сырой ветер трепал бельё на верёвке, Володя обнял сестру. Мари прижалась к нему судорожно, крепко, словно хотела впитать его спокойствие.

Юра и Володя пожали друг другу руки, крепко, до хруста в суставах. Мужское, сдержанное прощание, за которым стояло обещание держаться.

— Береги их, — только и сказал Ершов, закидывая саквояж на плечо.

— Головой отвечаю, — кивнул Юра.

Володя ушёл, не оборачиваясь, растворился в серых сумерках дороги. В доме стало тихо и пусто, словно вынули стержень. Мари сразу погасла, ушла в себя, занялась шитьём, но иголка в её руках дрожала. Юра видел, как трясутся её пальцы. Не стал подходить. Сел у печи, точил нож, отмеряя каждое движение. Удары стали о камень заглушали звуки за окном. Они не говорили о страхе. Просто знали, что дверь теперь запирают дважды. Павел сидел в углу с новым медведем, шепча ему что-то на ухо, словно передавал инструкции от дяди.

Следующие несколько дней прошли в тревожном ожидании. Юра чувствовал: затишье обманчиво. Деревня наблюдала. За шторками соседних изб, за поворотами плетней он ощущал чужие, оценивающие взгляды.

Юра пытался занять себя делами: колол дрова, чинил сарай, переоборудовал загон для Фроси вместе с Пашей, таскал сено, окончательно разобрался с выносом хлама, перекладывал половицы. Чинил, строил, маслил и ждал. Мари смотрела на то, как Паша говорит с Юрой, таскает инструмент, обсуждает, в каком углу удобнее сделать загон, а откуда удобнее таскать сено. Это было странным открытием. С Мари Паша общался живо, его речь была быстрой, а если ему было интересно, он мог говорить взахлёб. Но как только появлялись другие люди, он замыкался и не говорил или говорил мало, невнятно. С Лидой Паша говорил так же мало, но открыто и внятно, чаще отвечая коротко или кивком. Но что больше всего настораживало Мари и рождало в ней смутную тревогу — с Юрой сын говорил охотно и поразительно быстро. За несколько дней он стал разговаривать уверенно, чётко. В нём осталась внимательность к словам Юры, Мари это видела. Но при этом Паша почти всё время днём, когда Юра работал, находился с ним, что-то таскал, спрашивал, держал, наблюдал и снова задавал вопросы. Короткие вопросы рождали короткие ответы. В этом было что-то особенное, правильное. Но неясная тревога не покидала Мари, когда она видела, что у Паши всё реже сдвигается складка между бровей и всё чаще взгляд становится пристальным, изучающим, почти… впитывающим. Не ответы. Не информацию, которую Юра говорит. Что-то иное: как он говорит.

Лидия Петровна и Юра уже не были для Павла чужаками. Они были приняты в узкий круг, который ребёнок считал семьёй. Возможно, вре́менной…

Чужаки нагрянули на шестое утро.

К дому подкатили не сани, а чёрная, казённая пролётка, запряжённая сытой лошадью, — невиданная роскошь для голодной Михайловки. Из неё вышли двое: женщина в кожаной тужурке и красном платке, с жёстким, как печёное яблоко, лицом и милиционер с винтовкой за плечом.

Они не стучали. Милиционер просто толкнул дверь сапогом, и та распахнулась, впуская холод и запах беды. Мари, стоявшая у печи, выронила ухват — тот с грохотом упал на пол. Павел метнулся к ней, прячась за юбку.