Книга Наследие графского рода, страница 4 – Таисия Тишь

Голова отказывалась складывать внятный сценарий её вины. А что, если вины и не было? Если причина была не в ней, а… в ком-то другом?

Взгляд сам собой дёрнулся к окну угрюмого дома Ершовых.

«Нет. Бред».

Но именно в этот момент Мари ударила в память так остро, будто стояла у него за спиной. Она к этому кабинету не имела никакого отношения. Никогда не бывала здесь. Но её отсутствие чувствовалось сейчас острее всего, как единственная настоящая, необъяснимая боль в этом бумажном, аккуратном, мёртвом аду.

Где она в этой бухгалтерии разрыва? В какой графе? «Выбыла»? Или её имя было тем, что вообще не попало ни в одну ведомость? Тем, о чём в этом доме старались не думать и не писать?

Он представил её не здесь, а там, в соседнем доме, который маячил за окном тёмным, слепым пятном. Она должна была быть там. Услышать стук колёс, выглянуть…

Рука сама потянулась к внутреннему карману, где лежала её записка.

«Прочти, потом обсудим».

И память, вероломная и спасительная, выбросила его из ледяного кабинета в лето, полное жары и смеха.

Мари в детстве была хоть и округлой, но невообразимо живой. Миловидность обманчива, характер — нет. В отсутствие матери она не сломалась, а закалилась. Ей было лет четырнадцать, и дворовые девчонки уже пытались её уколоть: мол, нижняя часть тяжела, не прыгнет.

Мари не спорила. Подошла к дереву, пригляделась, закинула ногу на нижнюю ветку и вспорхнула на верхнюю так, как не смогла бы длинноногая жилистая Катька, дочь конюха. Соскочила, не стесняясь, сделала смешливый реверанс, сморщила нос, высунула язык и расхохоталась, запрокинув голову.

Друг сиял, как начищенная монета.

«Съели!» — фыркнул Володька, брат всегда сестрой гордился.

А Юра уже шёл к ней с ромашками, нарванными заранее. Тогда ему просто хотелось, чтобы в любом случае ей не было грустно или обидно. О том, что он всё-таки сцепился с Катькиным братом из-за неё, он тогда говорить не стал, как бы больна рука ни ныла.

Взгляд снова упал на бумаги, и яркая вспышка живой памяти рассы́палась.

«Обсудим».

Идиотское, прекрасное слово. Оно предполагало будущее, разговор, общий смысл. Всё то, чего не было в этой комнате, где формой общения стали циркуляры о лимитах и подписи под денежными переводами.

А если и их с Мари письма стали такой же «неучтённой статьёй расходов»? Если их, как отцовские книги, просто вынесли и выбросили, потому что они нарушали новый порядок?

Юра бросил бумаги на стол. Те, шурша, упали.

Вот, значит, материнское оружие. Не слёзы, не скандал. Уксус и мыло. И бессильная ярость, с которой она тёрла эти полки, пытаясь стереть не столько отца, сколько собственный позор.

А его оружие?

У него не было тряпки. Только записка в кармане и невысказанные слова, которые жгли горло, как тот самый уксус.

Он проверил ящики стола. Перья. Писчая бумага. Промокашки. Какой-то мелкий мусор, который раньше без разговоров выбрасывался, а теперь был аккуратно сложен в стопочку.

— Мелочь, вдруг пригодится? — недобро усмехнулся он пустой комнате.

На дне последнего ящика, под слоем промокашек, лежал лист.

На нём крупным, но странно неровным почерком было выведено сухое, казённое:

«Матери и брату не пишу по причинам, которые они поймут. Остаюсь здесь. Не ищите. Пётр».

Юра замер.

Сердце коротко, глухо ёкнуло. Значит, брат жив? Не сгинул в чекистских подвалах? «Остаюсь здесь». Где здесь? И почему эта ледяная, чужая строчка вместо всего, что можно было написать?