Книга Сначала повзрослей, страница 37 – Маша Малиновская

Он так близко, что туман застилает глаза. Топит мой мозг в какой-то вязкой субстанции, и тот отказывается работать. А пока он не работает, не думает, не анализирует, я успеваю сделать глупость — подаюсь вперёд и прижимаюсь губами к губам Германа Васильевича…

Впервые в своей жизни целую мужчину.

Герман

Женя задерживает дыхание, неумолимо краснея. Дышит так, будто стометровку сдала только что.

— Извините… — шепчет задушено и опускает глаза. Мне кажется, от неё сейчас на сиденье останется лишь горсть пепла. — Извините, Герман Васильевич… Я… я пойду.

Женя пулей вылетает из машины, хватает свой рюкзак на стойке с инструментами и испаряется из гаража.

Дела…

— Привет, Герман, прощаешься? — слышу насмешливое рядом буквально через минуту.

Радич. Ну не может, чтобы не подъебать. Хоть чем-то.

— Да рад, что сдыхаюсь от твоей консервной банки, — выбираюсь из тачки и мы с Семёном крепко жмём друг другу руки. — Привет, друг. Как доехал?

— Обратно будет поудобнее, думаю, — кивает на машину.

— Твой колорадский жук тебя дождался.

— У колорадского жука полоски серые, — поправляет занудно, — а у моего Бамблби — жёлтые.

Бамблби, значит. Женя тоже так назвала.

— Бамблби был…

— Шевроле камаро, я помню, — ржёт Семён.

Не поржать с Семёном с самых первых минут встречи — значит, встретиться не с ним.

Радич подходит к своей машине, простоявшей у меня на консервации почти шесть лет. Уверен, он мог бы себе купить другую, более новую модель, но, видимо, что-то в жизни произошло, где-то в душе что-то сыграло, что захотелось вернуться к тому себе, который ездил именно на этой машине.

Ведь не зря даже у старых машин, совсем уже изношенных многолетней эксплуатацией есть ласковые прозвища — “ласточка”, “красавица”, “дружище”. Один мой товарищ прям с щемящей грустью расставался со своей старой приорой перед покупкой совсем новенького дастера. Казалось бы, выбор-то очевиден. Но… когда вкладываешь во что-то душу, это что-то потом становится дорогим сердцу. Так и с машинами. Это и люди, которых в твоей жизни уже может не быть, определённый период жизни, засевшие занозой эмоции. Это воспоминания.

Семён проводит ладонью по крыше и легонько хлопает.

— Ну привет, — усмехается. — Ещё погоняем, да?

— Конечно, погоняете, — ржу. — Шмель твой вполне бодр и здоров. Масло я заменил, тормозную прокачал, фильтры все заменил на свежие. Развал-схождение парни вчера тоже провели. В остальном тачка свежа и прекрасна, несмотря на твои попытки ушатать её в юные годы.

— Спасибо, Герман! В путь я завтра, так что сегодня, может, пивка?

Семён поднимает за ручку пятилитровую кегу пива, демонстрируя намерения.

— Я только за, — киваю. — Сегодня планов особых не было. Прямо тут посидим или куда поедем?

— Да давай тут. Только надо сгонять пожрать купить.

— У меня, кстати, есть, — вспоминаю про еду, которую принесла Женя. — Пошли.

В подсобке я застилаю стол, достаю бокалы, разворачиваю пакет от Жени. Заботливая какая, и салат сделала, и бутербродов несколько. Да только то, что в машине сделала, смущает.

И одно дело понимать, что у неё самой интерес вспыхнул. Иначе зачем бы она сделала то, что сделала? Совсем другое — самому среагировать. Вот где дьявол кроется. Ведь тут же на прикосновение её несмелое, трепетное, все волосы на затылке дыбом встали.