Книга Восемь недель за вуалью, страница 26 – Дарья Верескова

Под слоем грязи оказалось углубление для ладони. А ещё крохотная лампочка в самом углу, мигающая ярким оранжевым светом, совсем как в институте, когда мы ждали стабилизации смеси. Вот только эта технология выглядела куда сложнее всего, что я встречала в жизни, и наши аппараты не разговаривали.

Через секунду лампочка загорелась зелёным. Я уже почти ничего не различала в темноте и боли, медленно поглощавших меня, и даже этот зелёный свет казался тусклым.

— Статус протокола «Наследие»: активирован. Предоставлен временный доступ по минимальному порогу, — завершил бесполый голос.

Как удачно.

Чем бы ни был этот протокол, он явно воздействовал на неизвестную мне технологию, делая её… доступной для меня.

Не думая, я шлёпнула ладонью по табличке. Мне показалось, что ничего не случилось, но, как оказалось, я просто на мгновение потеряла сознание и пришла в себя от звука всё того же бесполого голоса.

— Анализ завершён: выявлены множественные химические ожоги четвертой степени, сопровождающиеся глубокой некротизацией кожных покровов и отслоением мягких тканей. Зафиксирована частичная утрата сегмента левой стопы с экспозицией костных структур и активным инфекционно-некротическим процессом. Необратимое разрушение правого глазного яблока с полной утратой зрительной функции. Обнаружено химическое поражение слизистой ротоглотки и гортани с риском развития ожогового стеноза дыхательных путей. Диагностировано состояние болевого шока. Признаки прогрессирующей полиорганной недостаточности. Нажмите «подтвердить лечение» чтобы начать терапию с вероятностью успеха четыре целых шесть десятых процента или «отменить» чтобы прервать процедуру. Нажмите «узнать больше» чтобы получить дополнительную информацию о заболеваниях.

Не может быть…

Подтвердить, конечно же подтвердить!. Кнопка оказалась тут же хотя была такой же плоской, как и вся табличка, так что поначалу я даже не поверила, что на неё можно нажать. Но простого прикосновения оказалось достаточно, и машина подтвердила выбранную операцию.

В глупом, отчаявшемся сердце поднималась надежда.

Надежда, что для меня ещё может быть продолжение.

Перед единственным уцелевшим глазом всё меркло, руки дрожали, боясь не успеть. Крышка некоего лечебного саркофага раскрылась, всё так же покрытая грязью, и мне хотелось плакать от страха умереть прежде, чем я окажусь внутри.

Почти пять процентов… невероятно высокая вероятность для меня, потому что иначе я совершенно точно умру в течение нескольких часов или даже минут.

Я почти не помнила, как забиралась в него, как подтягивала повреждённую ногу с отсутствующей половиной ступни. Стук сердца оглушал настолько, что я даже не слышала, как закрывалась крышка, лишь ощущала, как отчаянно и безумно хочу жить хотя бы эти оставшиеся сто двадцать дней, как сильно хочу всё же успеть изменить хоть что-то.

***

Глубокий, широкий вдох, полной грудью.

Как мы вообще могли дышать в красной вязи? Ведь она была жидкостью, а не газом, и это казалось невозможным. Могли ли в ней дышать другие — те, для кого она смертельно опасна?

Я не знала и не собиралась проверять. Но в этот момент, с лёгкой эйфорией, осознавала только одно.

Я всё ещё жива.

Крышка не поднялась сама — я сдвинула её руками и поняла, что снаружи, скорее всего, всё ещё темно. По крайней мере, я почти не видела света над головой, только слабое синее свечение всё той же таблички. Сколько времени прошло? Может, целые сутки?