Книга На букву "М", страница 86 – Елена Лабрус

— И она прекрасно это знала, твоя бывшая жена?

— Она знала всё, — невольно поморщился я. — За те десять лет, что мы были вместе, она выучила меня наизусть. И я был откровенно невыносим.

— Почему? — Софья забрала у меня бутылку, чтобы я не облился, размахивая руками.

— Потому что я был одержим. Вот всеми этими сюжетами, идеями, книгами. Я был как маньяк. Каждую фразу старался записать. И не важно где она пришла мне в голову. Записывал на любом клочке бумаги, на салфетке в ресторане, направлении на анализы у врача, царапал на столе. Быстрее-быстрее, чтобы не вылетело, не истаяло, не испарилось. Мог перебить и заткнуть любого на полуслове ради вот этой мелькнувшей «истины» — показал я пальцами кавычки. — Я и раньше был не подарок, но в один прекрасный момент жить со мной стало невозможно совсем. Особенно, когда я заработал первые деньги. Небольшие, но меня реально словно сорвало с катушек. Я писал, писал, писал. Перестал выходить из комнаты, когда приходили друзья — не хотел тратить на них своё драгоценное время. Порой неделями не мылся. Ел, только если мне принести. Забывал на плите и сжигал вместе с кастрюлями еду, если всё же мне приходило в голову, что надо поесть. Забывал всё, о чём меня просили: отключить воду, вытащить из стиральной машинки бельё, перезвонить отцу. Мог забыть, что звонят в дверь, если был занят работой. А занят работой я был всегда, даже когда спал.

— Это как? — улыбнулась Софья.

— «Щаз, щаз», — кивал я на звонок и увлечённый работой уже мог и не вспомнить, что кто-то там стоит, ждёт. Книги поглотили меня настолько, что кроме них в моей жизни не осталось ничего и… никого.

— Ни друзей, ни родных, ни близких?

— Никого, Сонь, — тяжело выдохнул я.

— И жена устала? 4e81ed

— Жена? — усмехнулся я. — Очень быстро. Она и в принципе меня не поддерживала, скорее терпела. Тем и неожиданней и больнее стало для меня, что она тоже стала писать, когда ушла. И тогда нянчиться она со мной не собиралась. Единственное за что я ей действительно благодарен — она наняла Зину. Зина одна у меня и осталась.

— Не могу себе представить. Ты же совсем не такой.

— Сейчас — да. Я протрезвел, когда умер отец. У него был рак. Он медленно и неотвратимо угасал. Но только в последний день, когда я приехал и его не узнал, я понял, что навещал его последний раз так давно, что даже не знал, что он так исхудал, что он уже не может даже говорить. Но знаешь, — я набрал воздуха в грудь. Мне казалось, я это пережил, выплеснул на бумагу и справился, но нет, как сочащаяся из ранки кровь, эта боль падала по капле и однажды переполняла чашу, проливаясь скупыми мужскими слезами, что и сейчас разъедали невидящие глаза. Я медленно выдохнул. — Он не умер, пока не сказал мне. Всего одно слово.

Она сжала мою руку. Отец сделал то же самое. Правда сжать её у него уже не было сил, я сделал это за него.

— «Пиши, — прошептал он, прохрипел слабыми лёгкими и кивнул. — Пиши, сынок».

В повисшей тишине за окном неистово, дружным хором заквакали лягушки. Я усмехнулся:

— А ты говоришь: черновики. Неважно всё это. Мишура. Пыль. Сдует эту, ветер перемен нанесёт другую.

— А дед? — вдруг спросила она.