Книга Счастливые бывшим не пишут, страница 61 – Елена Лабрус

Да, он сглупил. Да, всё закончилось, жестоко и бесславно. Но сейчас он рядом, и он привёз тебе чёртову традесканцию.

— Спасибо! — я погладила Марка по руке, не найдя в себе сил поднять глаза, и не найдя в себе сил не прикоснуться.

Он накрыл мою руку своей тёплой большой ладонью.

— Не уезжай. Побудь со мной. Пожалуйста!

Я кивнула. Из-за кома, вставшего в горле, я всё равно не смогла бы выдавить ни слова.

Стала готовить ужин. Накрывать на стол.

Марк, как мог, помогал. Резал овощи, расставлял тарелки.

— Я звонила в больницу, сказали, она проснулась. Всё хорошо.

— Да, я тоже звонил.

Разговор не ладился. Ну и хрен с ним! Впервые за долгое время мы что-то делали вместе и не ругались — этого было достаточно. Вот только для чего достаточно?

Нет, я не забыла, что где-то там в его телефоне вот-вот появится сообщение от Завьяловой: «Надо поговорить» и его жизнь, возможно, изменится навсегда.

Я помнила, что другая женщина, возможно, ждёт от него ребёнка.

Я щедро вставляла во все предложения «возможно», потому что с Зинаидой никогда ни в чём нельзя быть уверенной наверняка. И ненавидела себя за эту надежду.

Как Одиссей к мачте мы привязываем себя к обидам прошлого, чтобы слышать сладкоголосое пение сирен будущего, но не позволить себе попасть в эту ловушку — забыть обо всём, что нас разлучило и попробовать снова.

Мы не изменились, напоминала я сама себе, глядя, как Марк облизывает пальцы. Когда-то я любила эту его дурацкую привычку. Не раздражала она меня и сейчас.

Не изменились его губы — так и остались желанными.

Не изменились руки, мужские, сильные, покрытые выпуклыми венами, от одного вида которых меня бросало в дрожь.

Не изменилась его привычка смотреть на меня, чуть склонив голову, я говорила — снисходительно, он говорил — любя.

Да, наши разногласия тоже никуда не делись. Но мы же люди — мы способны говорить.

Объяснять. Убеждать. Договариваться.

— Что ты чувствуешь, когда на меня смотришь? — спросила я, когда, уже сидя за столом, он снова посмотрел на меня так, что у меня мурашки побежали по коже.

— То же, что и всегда. С самой первой нашей встречи. Словно внутри меня горит очаг. Мне тепло, спокойно, уютно. Я дома. И я голый. А что чувствуешь ты?

— Что ты голый, — улыбнулась я. — Что со мной ты всегда голый.

Безоружный. Беззащитный. И весь мой.

И я могу отрезать ему волосы, как Далила Самсону — и лишить сил.

Могу отрезать даже голову, как Юдифь Олоферону или трамвай Берлиозу — и лишить жизни.

Могу сказать, что Зинка беременна — и испортить вечер.

Женское коварство не имеет границ, а порой логики и смысла.

Но я спросила не затем, чтобы коварно вытянуть из него признание: его и пытать не пришлось, он признался бы в чём угодно.

Мне не давал покоя вопрос: а может, я ошиблась? Может, он тоже меня не разлюбил?

Может, мы настолько не поняли друг друга, что мучаемся напрасно?

— Зачем ты купил ту квартиру?

Он отложил вилку.

— Потому что в ней мы были счастливы.

— Мы были несчастны, Марк. Я была несчастна, — подскочила я, как ужаленная. — Я зарядила тебе кружкой по лицу из-за этой чёртовой квартиры.

— Я ни разу не припомнил тебе эту кружку. Я знаю, тебе было больно, — он тоже встал.

— Это было, как… как плевок мне в лицо. Смотри, тебе было плохо, а мне хорошо.