Книга Всего один неверный шаг, страница 32 – Елена Лабрус

— Девочки? Почему именно они? — Игорь старался держаться подчёркнуто нейтрально.

Тема была сложной. И так тонка грань между интересом и осуждением, что даже тон голоса подобрать сложно.

— Так вышло, — пожала плечами Света. — Однажды он написал юную рабыню. Назвал картину «Одна ночь с королём», хотя там и короля-то не было, но всё говорило о том, что он сделал своё дело и только что ушёл. И картина ушла за баснословные деньги.

Наварский посмотрел по сторонам:

— Она здесь есть?

— Не сохранилось даже эскизов. Отец всё уничтожил. «Вот это им надо! — кричал он. — Боль. Страдание. Насилие. Надругательство. Вот это они хотят видеть! За это хотят платить!», — Света взмахнула руками, изображая гнев отца, что рвал рисунки и крушил мастерскую. — Потом он написал ещё одну картину «Конец невинности». И она тоже ушла за неслыханную сумму. А потом выгорел.

Наварский качнул головой, не зная, что сказать.

— Обратная сторона таланта. Непризнанность. Безденежье. Затяжные депрессии. Муки творчества. Агония беспросветности. Быть дочерью одарённого, но неуспешного человека — боль. Вечная боль, — тяжело вздохнула она. — Отец не мог не писать и не мог писать то, что покупают. А я страдала вместе с ним, потому что не знала, как ему помочь, чем поддержать, как защитить от мира, которому не интересен и непонятен его талант. Я была готова на что угодно, лишь бы ему помочь. На что угодно, лишь бы его покупали, лишь бы он писал и не чувствовал себя никому не нужным.

— Мне очень жаль, — выдохнул Игорь.

Он терпеть не мог эту дежурную фразу. Чего жаль? Девочку, которой досталась такая жизнь? Талант её отца, который оказался невостребованным? Грёбаный мир, что катится в тартарары, если баснословные деньги в нём платятся за чужую боль и изнасилованных детей?

Но он должен был что-то сказать. Хоть что-то.

— О, всё это уже давно в прошлом. Однажды отец просто повесился, — деланно равнодушно отмахнулась Света. Беззаботно и даже весело улыбнулась. — Стоит ли плакать над смертью шута, ведь он всего лишь шут. Всё давным-давно в прошлом.

Именно эта искусственная весёлость и говорила Наварскому, что нет. Не в прошлом. И не так уж давно. Ей двадцать восемь. Десять-двенадцать, даже пятнадцать лет для таких травм — не срок.

Да и лечатся ли они вообще?

Отец Игоря умер тридцать лет назад, мама — почти двадцать, да и то он не мог говорить равнодушно ни об их смерти, ни о жизни, хотя и не было в ней особых потрясений и мук творчества.

Он понимал, Света не хотела докучать ему своими проблемами, не хотела «давить слезу» и вызывать сочувствие. Он попросил — она рассказала. Но больше обсуждать это не хотела.

— Эта картина тоже дорогая? — показав на мольберт, спросил он, чтобы сменить тему.

— Да. Очень. После смерти художника все полотна взлетают в цене.

— А её почему не купили?

— Я её не продаю. И никогда не продам, сколько бы она ни стоила, — накрыла она картину и позвала Наварского дальше.

Что-то смущало его во всей этой истории.

Что-то было неправильное в картине, в растерзанной женской наготе, в непринуждённости, с которой Света водила его по комнатам, рассказывая о прежних жильцах, в её словах «я была готова на что угодно».

Во всей той естественности, прямоте и честности, с которой она жила.