Книга Что знает дождь, страница 8 – Елена Лабрус

— Тоже накажут? — усмехнулась я и нерешительно подошла к окошку, на котором лежали его руки: короткие рукава униформы, тёмные волосы, вены, красивые пальцы с коротко остриженными ногтями. На запястье бинт.

— Да. Но, видимо, у тебя особое положение, — улыбнулся он в ответ. — Ни разу не видел тебя даже на прогулке.

— Не люблю гулять, — усмехнулась я, подойдя так близко, что ещё шаг — и коснусь его рук.

— А что любишь? — смотрел он, уперев лоб в дверь над окошком.

Наверное, он был высокий и стоять так ему было неудобно, но он стоял.

Стоял. Смотрел. И ждал ответа, которого у меня не было.

Что я люблю?

Что. Я. Люблю.

Когда-то я любила французский язык. Шансон. Старые чёрно-белые фильмы. Луи Икара, художника начала двадцатого века. Просыпаться по утрам. Когда на улице дождь. Делать уроки за большим дедушкиным столом. Сидеть в бабушкином кресле-качалке с ногами. Ещё мамины духи и торт «Наполеон», который она пекла раз в год — на Новый год, и который был совсем не похож на классический, но вкуснее этого торта с огромным количеством бледных тонких коржей, пропитанных кремом, я ничего в жизни не ела.

Сейчас я любила дни, когда Урод не приходил. Салат из свежих овощей, что бывал очень редко. И дождь.

— Дождь, — ответила я. Единственное общее, что нашла между той жизнью и этой. Я положила свою руку рядом с его и показала на бинт, намотанный на предплечье почти до локтя. — Поранился?

— Да, обжёгся, — поправил он повязку и вдруг коснулся моих пальцев. Нежно. Легко.

Я вздрогнула. И вся словно собралась в комок.

— Не бойся, — сказал он, продолжая гладить мою руку. От его прикосновений по всему тело разливалось тепло. И стыд заливал краской щёки. — Ты красивая.

— Ты тоже, — слабо улыбнулась я.

В коридоре что-то закричали, но он не убрал руки, только оглянулся.

— Дай мне что-нибудь. Кружку.

Я поспешно сдёрнула её с подноса. Молоко выплеснулось, но это было неважно.

— Тебя накажут? — испугалась я, давая кружку ему в руки.

— Нет. Начальства сегодня нет. Выходной. А эта, — он качнул головой в сторону кого-то, кто его окликнул, эта не накажет. — Встретимся в обед? — улыбнулся он уголками губ.

— Не знаю, буду ли свободна, — улыбнулась я в ответ.

— Я буду ждать тут, — подмигнул он и захлопнул окошко.

Уф! Словно во сне, я села на краешек скамьи, всё ещё продолжая улыбаться.

Первое время я думала, ему, как мне, лет восемнадцать, но эти руки, волосы на них, щетина… Ему было больше. Двадцать три, может, двадцать пять. И он такой красивый. Такой…

— Правда, он красивый? — спросила Оксанка, глядя в окно.

Стоял апрель. Юный, ветреный, солнечный.

Половодье, первая зелень, ручьи, подснежники.

Урод, закатив рукава тёплой клетчатой рубахи, ковырялся под капотом машины. Мы с Оксанкой писали билеты — готовились к выпускным экзаменам, сидя за письменным столом у окна.

Вчера на этом столе Урод толкался членом между моих ягодиц. И я до смерти боялась, что его горячий член соскользнёт, и в пылу вожделения он трахнет меня в задницу или уже закончит то, чего пока так и не сделал — войдёт на всю длину своего неутомимого органа и дело с концом.

Где-то в глубине души, я даже хотела. И пока он сжимал руками мои ягодицы, полируя между ними свой хер, время от времени сплёвывая, чтобы его увлажнить, я выгибалась ему навстречу, готовая к боли, готовая его принять. Готовая покончить с этим раз и навсегда.