Книга Что знает дождь, страница 50 – Елена Лабрус

«Наивный, ты думаешь это ненависть?» — усмехнулась я.

— Чёртова сука! Тебе же нравится со мной. Скажи, что тебе нравится, — сверлил он меня насмешливым взглядом.

— И не мечтай, — хмыкнула я.

— А вот мне с тобой нравится, — засмеялся он. — И я не боюсь в этом признаться. Пожалуй, только с тобой и нравится. Ты воплощение всех моих больных фантазий. Просто мечта психопата. И ты ни черта не знаешь про своего Захара.

— А ты знаешь? — замерла я.

— Побольше, чем ты. Но тебе он ничего не скажет, даже не пытайся. Таков был уговор.

— Какой уговор? О чём?

— Всему своё время, детка, — смерил он меня взглядом. — Всему своё время.

Затянулся сигаретой и кивнул мне на дверь.

Урод был прав: я ничего не знала про Захара.

Но я знала, что он приходил осенью и был в курсе, где я живу. Что он тогда сильно хромал и у него шрамы на животе. Знала, что на руке у него татуировка, которую он совсем недавно забил, наверное, когда приносил мне еду в камеру — тогда его запястье было перемотано бинтом.

А ещё я знала, что ничего плохого он мне не сделал. Скорее наоборот: защищал, помогал, поддерживал. И если бы не чёртова Оксанка, мне бы и в голову не пришло в нём сомневаться.

Конечно, как у всех, у него были секреты.

И, наверное, он меня не любил. Он и сексом со мной занимался неохотно — инициатором обычно была я. Это было объяснимо: он же не идиот, чтобы не понять, что Урод приходил ко мне в камеру не по голове погладить. А после того, как я расплакалась — и прикасаться ко мне лишний раз боялся. Но что-то его рядом со мной держало. Что-то заставляло стойко вынести даже побои, вернуться и ни в чём меня не упрекнуть. В отличие, например, от Гринёва, который сразу трусливо заскулил и во всём обвинил меня.

Да, я бы хотела знать: почему? Чем я заслужила его преданность, заботу и доброту. Но куда больше меня сейчас беспокоило: чем я за неё отплатила. И что на самом деле чувствую к нему.

Обо всём этом я думала, роясь в ящиках дедушкиного стола.

Когда я вернулась, Захар спал. А может делал вид, что спит. Когда я вышла из душа, он даже не пошевелился. Я положила его в маминой комнате, чтобы не беспокоить и ему было удобнее, а сама спала эти дни у себя.

Я закрыла дверь в комнату и ушла в кабинет.

И сейчас меня больше заботило не что он скрывает, а на что мы будем жить.

Я достала бумаги суда, нашла копию описи ценного имущества, что предоставила другая сторона, и скользила по ней пальцем, выискивая из наших, моих вещей, что можно продать.

Мебель, посуда, картины, книги — чёртов список состоял без малого из сотни наименований. Я не испытала жалости к старушке, когда увидела, что её адвокаты переписали даже все скромные мамины украшения: обручальное кольцо, золотую подвеску с именем, что ей не нравилась и она её не носила, серьги, что достались от бабушки. Не было в этом списке серёжек с параибой, серебряных ложек, камеи и часов, что стащила тёть Марина. И, наверное, если бы был суд, я была бы ей даже благодарна, что эти вещи не вошли в список. Но куда больше меня заинтересовала пометка на полях, сделанная, видимо, моим адвокатом.

«Сейф???» — написала она, поставив целых три вопросительных знака.

Наверное, хотела спросить есть ли в нашем доме сейф. Судя по всему, его не нашли.

— Сейф, — обернулась я к книжному шкафу.