Книга Что знает дождь, страница 12 – Елена Лабрус

— Странная, в смысле немецкая?

— А она немецкая?

— Ну, может, австрийская. Предки моего деда были оттуда.

«И вот что странно, — подумала я про себя. — Дед так дорожил своей фамилией, что и маме в браке не разрешил взять фамилию мужа, и меня записали Ланц. А той женщине, на которой женился в старости, он позволил остаться под своей. — Я потёрла лоб. — Хотя, может, дело в том, что она уже не могла родить ему детей. Тогда какая разница какую фамилию она носит».

Мысль мелькнула и погасла. А вместе с ней и другая: почему мне ничего не сказали.

Дед умер за два с лишним года до смерти мамы. Мне было всего пятнадцать. Мне могли не сказать, потому что: зачем? Да и мама знала про его женщину, но могла не знать про женитьбу. Они ссорились с дедом из-за чего-то незадолго до его смерти. Они часто с мамой не сходились во мнениях, но это были не ссоры с выяснением отношений, скорее дружеские споры: они что-то доказывали друг другу, потом смеялись, потом звали меня пить чай и за столом снова спорили. А тогда поссорились: мама дулась, дед с ней не разговаривал.

— Ты, случайно, не в юридический собираешься поступать? — спросила я у Гринёва, остановившись у открытого бюро.

— Нет, в медицинский, как отец. А ты?

— Не знаю, — пожала я плечами. Хотя уже давным-давно надо было определиться.

Кто бы знал тогда, всего несколько недель назад, в апреле, какие последствия будет иметь эта вылазка в мою квартиру. Что не суждено мне, видимо, будет ни сдать выпускные экзамены, ни поступить в институт.

Когда вечером я вернулусь на смену в кафе, нас с Гринёвым увидит Урод. И ему это совсем не понравится. А за две недели до девятнадцатого дня рождения у меня в сумке прямо во время работы найдут наркотики, обвинят в хранении. И отвезут в СИЗО.

Но это будет потом.

Тогда, оказавшись дома, где я чувствовала себя в безопасности, где были вещи, что я могла узнать с закрытыми глазами, где до сих пор пахло счастьем, я не хотела думать про Урода, про ту жизнь, которой теперь жила. Каждой клеточкой своего тела я хотела остаться. И всё, о чём думала: как я виновата. Всё началось не с Урода, а с того, что дождливым майским днём, пахнущим едва зацветающей черёмухой, я настояла на том, чтобы мама пошла со мной в кино…

— Всё, я сейчас лопну, — отвалилась она к спинке диванчика. — Пицца, десерт, мороженое.

— А ты ещё хотела пиво взять, — злопамятно напомнила я.

— Хорошо, что ты меня отговорила. И сейчас я выпью самый крепкий эспрессо какой только варят в этом кафе и пойдём.

Мы так и сделали: она в два глотка осушила крошечную чашечку кофе, я — допила чай.

В пустой кинотеатр, где любителей молодого Жана Габена собралось по пальцам одной руки пересчитать, мы ввалились самые последние. Уже погас свет. И мы плюхнулись на первые попавшиеся места.

Если бы я знала тогда, что это будет наш последний с мамой фильм. Наши последние два часа вместе. Я бы, наверное, не отрываясь держала её за руку. И после сеанса, когда мы решили сократить путь и пошли через тот чёртов двор, не позволила ей пойти, не позволила вмешаться.

Не знаю, зачем я потащила её на этот фильм, куда она не хотела идти.

Но я потащила и шипела, когда она комментировала и хихикала, какой смешной этот нуар, а одинокий романтичный герой-одиночка в плаще похож на эксгибициониста.