Книга Свободен, страница 82 – Елена Лабрус

«Нет, я не знаю, Тём, как давно ты любишь меня, — вытираю я слёзы. — Но я знаю, как давно люблю тебя я». С сотворения мира. Когда первая кистепёрая рыба выползла на сушу — это была я. И я выползла в поисках тебя. Когда первая ДНК скрутилась в дугу — это тоже была я. И это ради тебя. И когда Ева накормила невинного Адама яблоками — это всё я. И заметь, уже тогда ты любил сладкое.

Глубоко выдохнув и оставив на казённой бумаге отеля поцелуй, я вкладываю его письмо обратно в конверт.

«А знаешь, я не буду бояться. Потому что, если не будет тебя, меня же тоже не будет. Вот и всё».

— Ланочка! — всплёскивает руками опешившая Елизавета Марковна. — Опять поссорились?

— Нет, — уверенно качаю я головой и хитро улыбаюсь. — Нас нельзя поссорить. Нет ничего, что сейчас я не смогла бы ему простить. Разве только то, что он не рассказал мне про свою тётку.

— А я стою у ресторана. И замуж поздно. И сдохнуть рано, — поёт эта неугомонная старушка, сидя в мелком каменном бассейне с горячей водой, покачивая ногой.

И я даже рада что в «Китайские термы» мы поехали с ней вдвоём, а Артемий Деловой с утра пораньше уехал на очередную встречу. Очень важную, решающую и последнюю, как он обещал.

— Даже не знаю, каким он был в детстве, — пожимает Елизавета Марковна плечами, отвечая на мой вопрос. — Как все. Обычный пацан. Я видела его в основном летом. А летом они, знаешь, какие? Все сорванцы. То в гараж чей-нибудь залезут. То в стекловате изваляются. То грязной вишни объедятся.

— А почему именно летом? — подтягиваю я ноги, садясь повыше на каменную ступеньку.

На улице да в тени здесь с утра довольно прохладно. Но сорок градусов воды воспринимаются как «горячо». В ванну, где было сорок три, я даже залезть не смогла, думала сварюсь заживо. Там и надпись была по-русски соответствующая: «суп». Осталось только добавить: «из посетителей».

— Зимой он жил с матерью в Питере. А к отцу, стало быть, на каникулы приезжал,

— смотрит она на лежащие на полотенце часы. — Ну что, положенные пятнадцать минут в имбире отсидели? Куда дальше?

— Не важно, что приглянется.

— И то верно, — кряхтя выползает она.

— А как его мама с отцом познакомились? — первой спускаюсь я в «лужу» с полынью.

— Ты и этого не знаешь? — садится она рядом. И, понюхав холстяной мешочек с травой, выжимает его рядом с нами, а потом отпускает в свободное плавание. — Вот тут чувствую, что полынь. А то что вино, что кофе, что эта, экзотическая…

— Плюмерия, — подсказываю я.

— Да, она. Одна краска, — снова засекает она время и вытягивает худые ноги, облокотившись на бортик. — Я тебе с самой подноготной тогда расскажу, раз уж ты в нашей семье новенькая. В общем, не знаю, почему там у них так получилось, а у родителей Тёмкиной матери, она была единственная дочь и родили они её поздно, эти Танковы. Прямо очень поздно. Когда появился на свет Тёмка, им было уже хорошо под семьдесят обоим. Такие очень интеллигентные, истинные питерские бодренькие старички. И дочь всю жизнь жила с ними. Училась, потом работала. И вся была увлечена историей, искусством, какими-то древностями, музеями, а не всяким баловством.

— И как же они познакомились с Елизаровым?

— Так вот там, в тех музеях и встретились. Он всё хотел в Ленинград съездить, Серёга, прямо мечтал. И вырвался, наконец, на новогодние праздники в ту Северную Столицу. Вот и встретил её там. И я тебе не в обсуждение, а в рассуждение скажу, что она по нашим меркам уже была для него старовата. Серёжке было хорошо если двадцать пять, а ей уже слегка за тридцать. Засиделась в девках. Но как-то вот закрутилось у них. Понеслось.