Книга Жена Моцарта, страница 20 – Елена Лабрус

Но это же был крайний случай?

— Это не наш вариант, — покачал головой Иван, правильно оценив выражение моего, боюсь, побледневшего лица.

В такие моменты он мне до жути напоминал Моцарта. Особенно когда встал у моего плеча и, пользуясь тем, что мама принесла ещё какие-то яства с пылу с жару и Барановский отвлёкся, шепнул: «Ты слишком заинтересована. Не показывай вида. И не давай ему лишней информации».

Я хотела возразить, что это же Мишенька, что мы с ним друзья, родня, что я сто лет его знаю, но перед глазами возникло лицо другого друга, дяди Ильдара, пинающего меня на полу, и осеклась.

— Есть другие предложения, Михаил? — спросил Иван.

Приветливо улыбнувшись маме, Барановский проводил её глазами, а потом заметно скис. С видом резко насытившегося человека он бросил вилку, отодвинул тарелку с недоеденным куском.

— Ну-у-у, я уже объяснял Сергею Анатольевичу, — вздохнул он.

— Сергея Анатольевича здесь нет. Но есть его жена, — стоящий за моим плечом Иван сейчас как никогда напоминал рыцаря на страже королевы. — И она хотела бы услышать, что вы пришли не с единственно возможным вариантом.

— Нет, ну, можно, конечно, попробовать уговорить кого-нибудь отказаться от своего мандата добровольно. Или скажем, если вмешается лично президент, ведь по новым законам тридцать членов парламента — назначаемые лично им должности, — засмеялся Барановский, словно это его так развеселило, что к нему вернулся аппетит. Он довольно облизал ложечку и полез в вазочку с вареньем. — Он может кого хочет уволить, кого хочет назначить. Тогда, спору нет, — причмокивал он ягодкой прозрачной от сиропа клубнички, — никто не посмеет возразить. Но, — поёрзал на стуле, — тогда вопрос встанет в половину суммы.

— А эти полсуммы на что? — спросила я как можно равнодушнее. Училась на ходу.

— На голосование. Когда прокуратура поставит вопрос о снятии юридической неприкосновенности, боюсь, не все захотят поддержать неизвестного им сенатора.

— Справедливо, — кивнул Иван.

— Ну, думайте быстрее, — Михаил опрокинул остатки чая в рот, выплюнул чаинку, бросил на стол салфетку. Встал и улыбнулся мне ласково. — Солнышко, можно тебя на минутку? Простите, Иван, мы по личному вопросу, — потянул он меня за локоток к выходу.

Я наивно подумала, что речь снова пойдёт о Моцарте.

Но, остановившись в глубине длинного коридора, он заговорил о Сашке.

— Солнышко, прости, что я тебя вмешиваю, — кашлянул Михаил, словно у него запершило в горле. — Но ты, наверное, в курсе, что Саша от меня ушла.

— Да, — как учил меня Иван, воздержалась я от пояснений, что, так и просились на язык: «Конечно, ведь она живёт у меня. И она беременна. И разводом занимаются юристы Моцарта».

— Ты не могла бы, — снова кашлянул он, — ни в службу, а в дружбу, организовать нам встречу.

И я снова чуть не выпалила: «Говно вопрос!». Но что-то меня остановило. Даже насторожило.

В этот раз не убедительный шёпот Ивана «не давай ему лишней информации», а заискивающий голосок самого господина Барановского, это его нетерпеливое переминание с ноги на ногу, суетливые движения, которыми он крутил на пальце обручальное кольцо.

— Я… Мне… — заикалась я. — Мне надо сначала поговорить с Сашей.

— Конечно, конечно, Солнышко, я понимаю, — кивнул он.

И так стало его жалко, когда он обречённо повесил голову.