Книга Если бы меня спросили, страница 52 – Елена Лабрус

— Может быть. Мне не нужны заслуги, я пытался не потерять сына. Но потом жена заболела…

— И стало ещё хуже?

— Да. Мы не могли сказать ребёнку, что мама умирает. Что шансов нет, поэтому она неделями лежит в больнице, поэтому стала такой слабой, носит парик и у неё ни на что нет сил. Мы и сами не хотели верить, что лейкоз — это приговор. Искали донора, кололи лекарства. Облучение, химиотерапия, пересадка костного мозга — через всё прошли. Тогда он как-то незаметно и повзрослел.

— Ну он и вырос.

— И наконец, нашёл то, что ему действительно нравится — информатика, программирование, компьютерные игры, нашёл клуб единомышленников, где не обращали внимание на возраст. До этого он чем только не увлекался. Говорят, это самая опасная ловушка для одарённых детей — выбрать. Им всё даётся легко, они легко обучаемы, но к чему лежит душа, ещё не понимают. А вторая ловушка — социальная изоляция. Для сверстников они слишком умные, их ставят в пример учителя, они служат образцом для подражания и зависти. Все остальные дети на их фоне, грубо говорят, выглядят дебилами, а мягко говоря, неуспешными, а это очень раздражает, поэтому с одарёнными детьми никто не дружит. Ну а для парней постарше Вадим был слишком мал, чтобы делиться с ним своими подростковыми заботами. Девочки, первые сигареты, первый алкоголь и прочие глупости — до них он ещё не дорос.

Его отец снова вздохнул.

— Глупости тоже важны, — посмотрела на него Ирка, — они часть взросления.

— Согласен. Вадиму повезло, что девочки стали интересоваться им сами, это всё и изменило. Он не закончил жизнь самоубийством, как многие гении, не стал сумасшедшим учёным, озабоченным лишь наукой — адаптировался, научился скрывать свои способности, по крайней мере, не выпячивать, не стал ими одержим. Хотя до сих пор частенько умничает, занудствует и высокомерит.

— В общем, его спасли девчонки, — улыбнулась Ирка. — Но у вас с сыном всё расстроилось окончательно, когда в вашей жизни появилась другая женщина?

Борис Викторович посмотрел на часы.

— И сколько ещё мы будем здесь сидеть?

Говорить о «другой женщине» ему словно не хотелось.

— Видимо, пока не дадут свет, — пожала плечами Ирка.

— Видимо, — сполз по сиденью вниз Воскресенский, достав ногами до Иркиного диванчика.

На его лицо вернулось усталое, измученное выражение.

— Будете? — достала она из висящей через плечо сумки шоколадный батончик.

— А воды у тебя, случайно, нет?

— Конечно, есть, — достала полулитровую пластиковую бутылку. — В неё можно будет, если что, и пописать.

— Надеюсь, до этого не дойдёт. Иначе эта чёртова аттракционная компания получит такой иск, что продаст своё чёртово колесо, чтобы расплатиться.

— Страшные вы люди, адвокаты, — улыбнулась Ирка.

— Сам себя боюсь, — улыбнулся Воскресенский. Выпил залпом половину воды, вытер ладонью губы, совсем как Вадим. Закрутил крышечку, подал бутылку. — Считаешь, она мне не подходит? — неожиданно спросил он, имея в виду Ольгу Александровну.

— О, не мне судить, — благоразумно подняла Ирка руки, словно защищаясь.

— Скажи, скажи, — усмехнулся Воскресенский. — Её ведь все ненавидят. Большинство считает, что она меня околдовала. Меня даже собственный сын презирает за связь с ней, так что вряд ли ты меня чем-то оскорбишь или расстроишь.