Книга Если бы меня спросили, страница 110 – Елена Лабрус

— Ты расстроился, что я пропустила запуск твоей игры? — рискнула она спросить.

— Нет. Дату три раза меняли, не удивительно, что ты не запомнила конечную. Да и в принципе не такое уж это и великое событие. Это не первая моя игра, хотя и выстраданная, и бесконечно мне дорогая. Спасибо, что меня вдохновляла. И вдохновляешь до сих пор.

— Тогда я не понимаю…— развела она руками.

— Ну раз ты не понимаешь, я тем более не могу с этим ничего поделать. Я всё тебе объяснил, Ир, но ты усердно делаешь вид, что это ничего не значит.

— Объяснил? — остановилась Ирка.

— Не заставляй меня повторять. Это делает мне больно, — остановился и Воскресенский, но вид у него был такой, словно он просто ждёт, когда она уже пойдёт дальше.

— Но это правда ничего не значит, потому что ничего этого не было. Я ничего не сделала, что могло бы тебя так расстроить.

— Ты снялась голой.

— Это не голая, это ню — жанр изобразительного искусства. Искусство, понимаешь? Красота и эстетика обнажённого человеческого тела. А мужик — фотограф. Он снимал не только меня. На мне он, можно сказать, тренировался, набивал руку. Можешь зайти на его страницу — там и мужчины, и старухи. Это красиво. Ему сейчас бешеные деньги за это платят, персональные выставки проводят. Если его жена не против, что он снимает людей обнажёнными, то тебе и точно не о чем беспокоиться. На моих фотографиях даже грудь не видно, я везде со спины.

— Мне всё равно, как к этому относится его жена. Чтобы выставлять своё тело напоказ, надо иметь определённые черты характера.

— Только одну — смелость, — усмехнулась Ирка. — И мне её не хватило. Поэтому я запретила показывать мои фотографии. Они есть только у меня. Вернее, были. Как они попали в сеть, я понятия не имею. Многие художники рисовали своих жён и подруг. Большинство.

— Потому что натурщицы стоили дорого.

— Не думаю, что Рафаэль, Рубенс или Леонардо да Винчи не могли себе их позволить, но у всех есть обнажёнка. Художники, скульпторы — все его ценили, а уж фотографы и подавно.

— Мы говорим не о них, и не об искусстве, а о тебе.

— Да, я не монашка.

— Вот именно об этом я и говорю, — вздохнул Вадим.

— Мы словно ходим по замкнутому кругу, — пошла Ирка. И он пошёл рядом. — Ты упрекаешь меня в том, что я не такая, как тебе хочется. Обвиняешь в том, чего я не делала. Я объясняю, что ты не прав, но ты меня не слышишь.

— Да, я всегда неправ, — обречённо кивнул он. — Это я ревнивый, а не ты ведёшь себя развязно. Это я вижу, что не много для тебя значу, а не ты всячески стараешься не пустить меня дальше порога в свою жизнь. Это всё я. Ну пусть так и будет. Не о чем спорить. Я так я.

— Ты видишь, что хочешь видеть или что решил видеть. То, чего нет.

— Хорошо, — кивнул он, снова соглашаясь. И это было хуже всего — ему было всё равно.

Или Ирке так казалось, что всё равно.

— Красиво получилось, — сказал Воскресенский и показал на веранду, когда Ирка открыла калитку.

— Очень красиво. Спасибо тебе!

На застеклённой, покрытой тёмным лаком террасе приветливо горели фонари. Её мечта сбылась. Он её исполнил. Хотя ходили они по-прежнему через гараж: веранда стала настолько красивой, что её жалко было топтать.

— Не за что. Мне это ничего не стоило, — вяло отмахнулся Вадим. — И ты уже благодарила.