Книга Если бы меня спросили снова, страница 30 – Елена Лабрус

— Бабке он прислал письмо.

— Когда? Когда она уже похоронила единственное дорогое, что у неё осталось — внука?

«Кстати, а когда? — невольно задумалась Ирка. — И как она получила письмо, что он прислал? Откуда оно пришло?». Ирка ведь не спросила.

— Он всегда поступал с тобой жестоко и подло, но ты упорно этого не замечаешь. Это он выложил в сеть твои обнажённые фотографии. Он наговорил Вадиму, чего не было. Он опорочил тебя в его глазах. Макееву до сих пор за это икается, а с Севера как с гуся вода. И он снова тебя подставил — бросил. Понимаешь, не умер — бросил.

«Он убил ради меня!» — рвалось из груди, но Аврору, наверное, и это бы не убедило.

— Он прекрасно понимал, как нам всем будет больно и трудно, но другого выхода у него не было, — ответила Ирка.

— А ты, как обычно, его защищаешь, — хмыкнула Аврора. — Что бы он ни сделал, молодец.

— Он мой муж! И я буду его защищать, даже если он будет неправ. Особенно если будет неправ. Всегда! — почти выкрикнула Ирка. И хотела напомнить подруге, как та защищала своего профессора Романовского, когда Аврору чуть не посадили и она узнала, что муж ей изменяет. Как «Он мой муж!» было её едва ли не единственным аргументом. Но не стала.

— Поверь, Аврора, если он так поступил, значит, другого выхода не было, — выдохнула Ирка.

— Ну не было и не было, — миролюбиво отступила Аврора. — Бери уже своего Воскресенского и не жди подарочной упаковки. Не ищи добра от добра, Ир. Или ты всё ещё мечешься?

— Я не мечусь, Рор. Я еду за Петькой. Я с ужасом думаю, как он там один, где бы он ни был. Без родных, без друзей, без денег, без работы, без документов. В чужой стране. Может, он остался калекой после ранения, поэтому не хочет, чтобы я видела его таким. Он не допустит, чтобы с ним беспомощным нянчились. Может, ему невыносимо трудно и больно, но он не посмеет признаться. Не взвалит на меня это. Ему даже здесь никто не помог, никто и не знал, что он чувствует, о чём тревожится, под какие горы подставил плечи.

— Но это же не любовь, Ир, — обречённо вздохнула Аврора.

— Да к чёрту любовь! Я должна знать, что он в порядке. И позаботиться о нём, если нет. Ты же помнишь: в горе и в радости. Тогда и будет видно, что любовь, а что нет.

— Это же как-то называется… э-э-э… не могу вспомнить… — протянула Аврора.

— Что имеем — не храним? — хмыкнула Ирка.

— Вроде того, — согласилась Аврора. — Что-то из психологии. Когда после смерти человека начинают идеализировать. Поэтому, говорят, что живые не могут конкурировать с мёртвыми.

— Это не мой случай, — упёрлась спиной в стену купе Ирка и догадалась: — Всё ещё считаешь меня виноватой?

— Да, Ир, — вздохнула правильная Аврора. — Прости, но ты была не права. Я не говорю, что Воскресенский безупречный — вы оба наломали дров. Но если бы ты ему тогда не соврала, многое было бы по-другому.

— Вот только никто не знает как: хуже или лучше, — как обычно, не согласилась Ирка. — Иногда ошибку надо совершить только ради того, чтобы понять, что это ошибка, — процитировала она чьи-то слова, что сказал ей как-то её маленький умник.

Как и Вадим, его сын — кладезь умных мыслей. Только Андрей помнил автора, а Ирка — забыла.

— Я не говорю, что была не виновата. Виновата, ещё как, но, знаешь, может, мы избежали большей беды. И я чертовски задолбалась всё время оборачиваться и думать, где что надо было сделать не так. Уже всё, что сделано — сделано. Мы открыли ту дверь, где хранили былые обиды, осталось вынести оттуда хлам, вымести мусор и проветрить. У меня ушло восемь лет на то, чтобы простить Воскресенского и те же восемь, чтобы заслужить его прощение.