Книга Бедная овечка, страница 44 – Елена Лабрус

— Вела. Пятнадцать лет, с перерывами, — мягко кивнула она. — Но вы, как я понимаю, пришли не за этим.

— Я не знаю, зачем я пришёл, — Завьялов вздохнул. — Может, за правдой. Я пытаюсь понять, что не так с моей женой. У неё анемия, но эти приступы... Моя мать называет их синдромом Мюнхгаузена и считает Алю симулянткой. Но я так понимаю, синдром Мюнхгаузена — это когда человек врёт о болезни, чтобы получать внимание врачей. А Аля к ним не рвётся.

— Я не могу обсуждать с вами всё, но на уровне частной беседы, а не медицинских диагнозов, могу предположить, что делегированный синдром Мюнхгаузена был у её матери.

— Ходили слухи, — а мы всё же жили в одном дворе, — что она чем-то травила дочь.

— Это и есть делегированный Мюнхгаузен: она делала больной дочь и не могла остановиться. Но у Али этого синдрома нет, — твёрдо сказала Вера Андреевна. — Я общалась с Алиенорой несколько раз. Маргарита Львовна попросила её зайти ко мне, когда девочке было лет шестнадцать. Мы говорили. И знаете, что я увидела?

Она сняла очки.

— В психиатрии это называют по-разному, но суть одна. Она не «больна» в привычном смысле. Грубо говоря, у неё нет галлюцинаций, она не теряет связь с реальностью. Она абсолютно вменяемый человек. Просто её личность... искажена.

— Искажена чем?

— Вероятно, травмой. Тем, как её растили. Мать, делавшая её «больной» с детства. Бабушка, учившая, что мир — это борьба. Две главные женщины в её жизни привили ей настолько искажённый взгляд на мир, что даже далёкому от психиатрии человеку он кажется странным. Но, надо отдать ей должное, она сделала свою слабость силой.

Саша ждал.

— Боюсь, она не умеет любить иначе, Александр, — сказала Вера Андреевна. — Для неё любовь — это контроль. Полный, тотальный. Она не выносит, что вы существуете отдельно, что у вас есть свои желания, свои мысли. Это её ужасает. И она делает единственное, что умеет: запирает вас в клетку.

— Но её мать...

— Её мать заложила фундамент. Дом Аля строила сама. Кирпич за кирпичом. Сознательно.

— То есть она не сумасшедшая?

— Нет. Она всё понимает. Она выбирает так поступать. Каждый день. Каждую минуту. Выбирает так жить. Выбирает управлять. Это не болезнь. Это решение. И это... характер. Сломанный настолько, что стал оружием.

— Мне было её невыносимо жаль, — сказал он тихо.

— Это нормальная человеческая реакция. Она означает, что Аля выбрала правильную жертву.

— И это не лечится? — покачал он головой.

— Только если она сама захочет. А она не захочет. Потому что в её картине мира она — королева. Зачем королеве лечиться от того, что она королева?

Повисла тишина.

— Так я, выходит, подданный? — задумчиво спросил Александр.

— Я бы сказала жёстче, но вам виднее, — психиатр развела руками, но посмотрела на него без сочувствия. С уважением. — Вы тот, кто прозрел. Иначе бы вы ко мне не пришли. Это больно. Но это единственный выход: посмотреть правде в глаза.

Вера Андреевна коротко глянула на часы. И Александр не стал её задерживать.

Он узнал даже больше, чем рассчитывал. Услышал то, что сам вряд ли когда-нибудь смог бы сформулировать.

— Спасибо! — он встал.

Вера Андреевна кивнула:

— Всего доброго!

В коридоре пахло хлоркой. На улице собирался дождь. Александр постоял, привалившись спиной к стене. Внутри поднималось что-то горячее, тёмное, незнакомое.