Книга Остров Время, страница 44 – Евгения Михайлова

— Аня, — произнесла Настя, — ты должна жить. Ты не можешь оставить мальчика на той дороге, на которой он сейчас оказался. Петя ведь думал, что у него самые лучшие родители на свете. Вы только вместе выберетесь из этой страшной истории. Александр вынес себе приговор, но он, по сути, не преступник. Он очень больной человек. Никакой суд его бы так не наказал, но он принял смерть как единственное спасение. И да, он очень хотел спасти сына от жизни, которую считал сплошной опасностью и мукой. Значит, ты должна объяснить, показать мальчику, что жизнь — это не только страх, не опасность, не унижение, а все может быть наоборот. Жизнь — это надежды, свершения и радость. И мы не оставим вас больше. Ты только постарайся выздороветь.

— Это черт знает что, — проговорил Кольцов уже во дворе больницы. — Одна чокнутая извращенка издевалась над своим ребенком, получала от этого удовольствие, и никого на свете это не заинтересовало. Она превратила в ад существование своего сына, сделала из потенциально хорошего и умного человека калеку, обреченного только на муки. И в качестве выхода, спасения от безысходных страданий, из которых родилась агрессия, подарила ему возможность только преступлений. Против незнакомых и ни в чем не виноватых женщин, девочек. Как в вашей психологии называется такой воспитательный «успех»?

— Так и называется. Психологическая кастрация. Любой психолог знает эту формулировку: «Психологической кастрацией психологи называют поведение женщины, которое лишает мужчину воли, мужской инициативности, уверенности в себе и заставляет сомневаться в своем достоинстве». Звучит просто, казенно, никто особенно и не вникает, какие варианты существования это предполагает. Я на практике такое увидела впервые. И это, кажется, стало моей болезнью и манией. Это же не разовый поступок, не эпизод. Это целая жизнь маленького человечка, который становился на ноги в атмосфере страха, мук и унижений. Он рос, и весь этот набор рос вместе с ним. И дорос до размеров преступлений, до идеи собственной казни. И кто теперь осудит женщину, которая все это породила, годами создавала, но не она же нападала на людей. Ей хватило удовольствия от мучений своего ребенка. А все, до чего додумался он сам, — это спасти другого ребенка. От жизни! Короче: спасибо тебе, Сережа, за то, что не допустил такого «спасения». Я постараюсь помочь Пете стать полноценным человеком. Но мне сейчас даже страшно себе представить, сколько вокруг тайных жертв и скрытых преступников, рожденных матерями-уродами. Я могу лишь постараться, чтобы с Петей худшего не случилось. Раз уж он пролетел над такой опасностью.

— Аминь, — заключил Кольцов.

Это рассказ о событиях десяти дней журналистской жизни. Так, видимо, бывает, что чужие беды, трагедии, мольбы о спасении, отправленные в никуда, становятся твоей главной заботой и не позволяют остановиться до самой победы или как минимум до торжества справедливости. А плотная концентрация дней лишает человека, кажется, навсегда всех жизненных сил, желаний и даже удовлетворения оттого, что у тебя получилось. Победы не утоляют и вообще не отменяют боль, которая поселилась в сердце. И ты, как никто, понимаешь, что горе не бывает чужим.

Но все пройдет. Придет следующий день, неделя, и все твои жизненные силы, стремления и надежды понадобятся следующей жертве. И эта трагедия тоже станет твоей.