Книга Свадьба в Чертолесье, страница 110 – Полина Луговцова

— С чего ты взял, что на тебя?! — опешил Богумил.

— А как же иначе? Кроме нас троих, никто о том не знал, стало быть, коли не я предатель, значит, Гордей, но не может же он сам себя предать, ежели сам предложил провести обряд?

— Стареешь ты, Велемудр, глупеешь и дальше своего носа ничего не видишь, — обиженно проворчал Богумил и, помолчав немного, продолжил вкрадчивым тоном: — А вот я все вижу… Гордей, ты уж не серчай на меня за прямоту… Ведь Зарянка, внучка твоя, все время рядом с нами крутилась.

— Зарянка?! — неожиданно звонко, по-петушиному вскрикнул Велемудр, а Гордей зашелся свистящим хриплым кашлем, словно получил удар под дых.

— К чему ты клонишь? — сдавленно спросил он, когда к нему вернулся дар речи. — Мы должны решить, что делать с пленником. При чем здесь Зарянка?

— Как это при чем? Ты же видел, что она в платье Мирошкиной невесты вырядилась!

— И что с того? — фыркнул Гордей. — Хватит уже ходить вокруг да около, давай ближе к делу!

— Так ведь известно же, что пленник наш, Иван, приходится Мирошкиной невесте братом! Отпустим его, и он сюда с полицией вернется, потому что видел Зарянку, а на ней было платье его сестры. Ежели он сгинет в болоте, полиция все равно рано или поздно к нам нагрянет, доберется по его следам. Ну а Зарянка… она, скорее всего, слышала наш разговор и, я думаю, молчать не будет. Она сдаст тебя, Гордей, сердцем чую — сдаст, а потом твое место займет! Порода у нее такая, в ней дремлет древний дар, который однажды проснется, и она станет ведьмой, как другие. Признай же это, наконец! — Богумил перевел дыхание и вдруг выпалил: — Надо бы и ее… того… от скверны очистить!

— Э-э, охолонись-ка! — осадил его Гордей. — С больной головы на здоровую не перекладывай и внучку мою сюда не приплетай! Разделаемся с Иваном, и дело с концом! Ты, Велемудр, как обычно, будешь за это ответственным. Проследи, чтобы до рассвета с пленником было покончено. И все, хорош языками чесать, расходимся!

На голову Заряне посыпалась труха, заскрипели доски, прогнувшиеся под тяжелыми шагами старцев, следом послышался тихий стук закрывшейся двери, и наступила тишина, гнетущая, как в глухом лесу после заката. Заряна прижала руки к груди, стараясь унять колотящееся сердце. Иван — брат Алисы! И его только что приговорили к смерти! Он не доживет до рассвета, если… если она ему не поможет.

Преисполнившись мрачной решимости от осознания, что не сможет оставить в беде брата той, которая была к ней так добра, и понимая, что обрекает себя на погибель, Заряна медленно отползла от дыры в потолке, передвинула самовар в угол и спустилась вниз. Прежде чем выйти из чулана, она приоткрыла дверь и постояла у порога, вслушиваясь в тишину, царившую в доме. Не уловив никаких подозрительных звуков, она шагнула в коридор и беззвучно заскользила вдоль стены, стараясь не скрипеть половицами.

Добравшись до своей комнаты, Заряна присела на кровать, но ложиться не стала, лишь разворошила постель и взбила одеяло так, чтобы со стороны казалось, будто под ним кто-то есть. Потом она уставилась в окно, на стремительно темнеющее небо, и замерла в ожидании, когда ночь вступит в свои права.

Мысли, крутившиеся в голове, жалили мозг подобно тому, как колючие снежинки жалят щеки в сильную вьюгу. Воображение рисовало картины возможной расправы, которая неминуемо постигнет ее, когда станет известно, что она помогла пленнику бежать. Может быть, дед Гордей и заступится за нее, но вряд ли это ей поможет. Слова Богумила о том, что ее следует очистить от скверны, которые тот только что произнес в беседе с жрецами, начнут повторять многие. Скорее всего, вся деревня ополчится против нее, и ее казнят. Сожгут на капище, как ведьму, и будут плясать вокруг под звуки бубна, радуясь тому, что спасли ее душу. Она видела эти костры, слышала эти песни и знала, что «спасенные» оттуда не возвращаются.