Книга Психотомия, страница 61 – Игорь Артюхов

И в ответ у девчонок что-то в груди беззвучно и благодарно отзывалось. И это всегда возвращалось ему как минимум смущёнными, но с «языком» и «по-взрослому», в опустевших школьных коридорах.

Жизнь дома с матерью постепенно выровнялась. Мать уже давно не лежала целыми днями в глубокой дремоте, и букет роз на кухне уже не резал глаз так, как в первый раз. Никита даже не спрашивал про отца. Тот так и не появился, и это молчание со временем перестало быть болезненным, просто став незаметной, само собой разумеющейся частью интерьера.

По вечерам они с матерью всё так же сидели за столом, трещали о чём-то необязательном. В основном о школе. Несмотря на то что тот самый лысый, безымянный мужик в квартиру пока к ним не перебрался, телефон матери всё чаще оказывался занят именно им. Никита замечал это без обиды, скорее с тем же облегчением, что и прежде, просто на всякий случай стараясь слинять из дома как раз в момент визита маминого ухажёра.

Сам он тем временем взрослел из класса в класс. Как-то даже незаметно для самого себя. Но особенно повзрослел, поступив в медицинский университет. Там Никита Тхоржевский вдруг понял: женщины любят ушами. Но ещё больше они любят мужчин, которые свои уши перед ними развешивают сами! С растущим, набухающим либидо увеличивалось и его сердце, частичкой которого он готов был делиться со всеми вокруг. Но теперь уже в промышленных масштабах!

Переходя с курса на курс, Тхоржевский продолжал выслеживать грустные, растерянные глаза. Его съёмная напополам с одногруппником однушка превратилась в подобие амбулатории для лечения тоски и недолюбленности. Но с важной оговоркой: только для тех, кто не был замужем или в отношениях. Это было не правило, записанное где-то в голове, а нечто более глубокое и физическое, почти рефлекс. Стоило Никите замечать на пальце обручальное кольцо или слышать в разговоре небрежное «мой парень», как внутри мгновенно и брезгливо захлопывалось. Отцовский синяк буквально опухолью въелся в зрительные нервы как живая, пульсирующая точка где-то за глазами, которая давала о себе знать при попытке зайти на «чужую поляну».

Поэтому Никита продолжал в первую очередь внимательно диагностировать сердечную нищету у свободных девушек. Ну хотя бы по явно протухшему взгляду на лекциях. Лечение было проверенным: сначала маленький подарок – шоколадка, забавный пластырь с мультяшками, новая ручка или даже кроксы взамен тех, на которые неловкая однокурсница пролила зелёнку. Затем следовал второй этап – полное погружение в чужую жизнь, когда он часами, не перебивая, «вычерпывал» из них накопленные обиды, страхи и даже мечты.

Но однажды Тхоржевский постиг ещё одну простую и гениальную механику: люди испытывают глубокое, почти физическое удовлетворение, ощущая собственную значимость. Быть спасителем, наставником, источником знания – это благостно. Но ещё благостнее оказалось дарить это ощущение другим. Он разыгрывал целый спектакль: изображал, например, полную растерянность перед латинскими терминами, схемой кровеносной системы или обрыдлыми всем фиолетовыми гистологическими квадратиками. Его собеседница, расправляя плечи, с упоением погружалась в объяснения. Никита же усердно, энергично кивал, ловя тот самый момент, когда на её лице появлялась улыбка учителя, гордящегося успехами нерадивого, но способного ученика. Спустя день-другой он с триумфом сообщал о полученной пятёрке, приписывая успех исключительно её педагогическому таланту. «Сам бы я никогда не справился!» – беззастенчиво врал Тхоржевский. Хотя нет – это не враньё. Он же просто дарил счастье.