Книга Психотомия, страница 43 – Игорь Артюхов

Первым делом он сорвал капюшон «скафандра» – так коллеги называли между собой защитные костюмы. Он шумно выдохнул, будто вынырнул из-под толстого слоя воды. Защитные очки запотели изнутри так, что последний час он не видел ничего, кроме белёсой мглы. Лисовский стянул их одним движением и бросил на стол. Перчатки снял уже у кресла, вывернул наизнанку и отшвырнул в сторону мусорного ведра. Костюм снимать не стал, а просто расстегнул молнию и откинулся на спинку, давая телу продышаться.

По правилам выход из «красной зоны» был целым ритуалом: шлюз, бак для спецзащиты, контейнер с антисептиком для очков и респиратора, десять секунд дезинфицирующего тумана, обволакивающего всё тело, душ, раздевалка. И только тогда ты снова человек. Но в этот раз Лисовский на всё плюнул: сил уже ни на что не осталось.

Пальцы подрагивали, ладони гудели от тупой, глубокой усталости. Пациенты сегодня были тяжёлыми во всех смыслах. Живые при поступлении ещё кое-как ворочаются, а вот при транспортировке в морг по длинному коридору приходится толкать, придерживать, прикрывать простынёй, чтобы тучное тело не съехало на пол. Санитарки справлялись, но рук всегда не хватало, и Лисовский помогал. Не из какого-то чувства долга, а просто потому, что смотреть, как пожилые тётки беспомощно грузят труп, было невыносимо.

Лица ещё мелькали в свежей памяти доктора. Все разные: угловатые, скуластые, с впалыми щеками; округлые, усеянные зеленоватой сосудистой сеткой; аристократические, с тонкими чертами, будто с дореволюционных снимков; одутловатые, обрюзгшие от многолетнего пьянства. Эпидемия не щадила никого.

Отделение дышало тяжело, наполняя глухими хрипами палаты и коридоры. Это была не та привычная одышка, которую люди описывают на приёме у врача как «поднялся по лестнице». Это состояние, когда человек, делая каждый вдох, совершает почти нечеловеческое усилие, глядя на тебя ещё живыми глазами с немым вопросом, на который не находилось честного ответа. Аппарат ИВЛ давал ещё несколько суток, иногда неделю, только Лисовский считал это не жизнью, а продлением мучений. Одни мучились на трубке, другие – от того, что не могут из-за забитых мест на них попасть.

Этот ритуал повторялся каждую неделю – здесь, в этой бывшей кабинетной комнатушке. Он доставал из шкафчика бутылку, ставил на угол стола обычную хозяйственную свечу и зажигал её. Споласкивал под краном гранёный стакан, наливал виски до половины, клал сверху кусок чёрного хлеба и просто сидел, глядя на огонь. Потом выпивал залпом «успокоительное», убирал всё обратно в шкафчик до следующего раза и закуривал в ночной больничный двор за окном.

Сегодня день был другой – предновогодний. Коллеги в конце коридора накрыли что-то вроде стола, звали его, но нагрузка вымотала Николая настолько, что было уже не до праздника. Хотелось выпить и забыться глубоким сном, но сначала надо было поздравить старого университетского товарища, заведующего отделением одного из ковидариев Северной столицы Сергея Васильевича Петрищенко. До этого они впервые за много месяцев списались в мессенджере и весь день перебрасывались скупыми фразами. Они прикидывали дату в январских праздниках, когда и на сколько приедет Лисовский, где остановится и в каком баре они наконец встретятся.