Онлайн книга «Психотомия»
|
— Да зачем теперь ваш осмотр?! — Пожалуйста, – повторил он. – Я вас очень прошу. Дайте мне вас осмотреть. Она с неохотой плюхнулась на стул, с вызовом откинув голову и демонстративно глядя в стену. Пальцами, дрожащими от возмущения, принялась расстёгивать пуговицы на блузке, затем приподняла футболку под ней. Он смотрел на ту самую молочную железу, которую днями назад запомнил как очевидно и навсегда утраченную. Да, кожа на ней была с сильными участками пигментации, словно после ожога, ареола соска серьёзно деформирована, но прежней зияющей язвы не было. Как не было и кровоточащей раны: на её месте затянулась тонкая розовая плёнка. Отёк и привычная глазу онколога «лимонная корка» тоже исчезли. Лавров надел резиновые перчатки – тот самый каменистый конгломерат, который он ясно помнил под пальцами, куда-то рассосался. Пальпируя поражённый участок, он обнаружил лишь плотноватую, но подвижную железистую ткань, которая максимум тянула на обычную мастопатию. — Слушайте, вам нужно пройти анализы ещё раз, – мрачно вздохнув, произнёс Лавров. – Здесь что-то явно не так… — Не надо мне ваших анализов! – женщина поднялась, отступая к двери. – Я буду в другой клинике лечиться! Подам на вас в суд и потребую пять миллионов морального ущерба! Лавров почувствовал, как по спине пробежала сухая колючая дрожь, мысли спутались и в ушах зазвенело. — Постойте! – он резко встал, сделал шаг вперёд, руки беспомощно повисли в воздухе. – Давайте анализы ещё раз посмотрим… Не будем никуда жаловаться… Он слышал, как его собственная речь стала рваной и отразилась жалким эхом в кабинете. Русакова замерла спиной к врачу перед входной дверью. Её взгляд скользнул по кабинету – за шкаф, под раковину, будто она выискивала что-то. Затем медленно, с демонстративным спокойствием вернулась на стул, положила локти на стол и принялась барабанить по нему заострёнными ногтями. — Ладно… – она выдохнула, и в её глазах вспыхнул деловой, хищный интерес. – Можем договориться. Вы мне не пять миллионов… А всего пятьсот тысяч. Я никуда обращаться не буду. Мы всё забудем… У докторов всякое бывает. Перегрузки, потеря внимания… Лавров отшатнулся от неожиданности и мельком покосился на своё отражение в затемнённом окне монитора – глаза над маской провалились в ещё более тёмные впадины. — Что? Пятьсот тысяч? – ровно повторил он. — Да. Пятьсот тысяч, – плотоядно цокнув языком, ответила Русакова. – Просто на карту сбросьте… — Я… я… я тебя сейчас сам сброшу! Из окна! – Его голос сорвался в немыслимый, хриплый рёв. Он схватил мраморную канцелярскую подставку со стола и со всей силы швырнул её в стену прямо над её головой. Осколки извёстки, ручки, карандаши и линейки разлетелись по кабинету. — Пошла вон!!! — Псих! – заверещала Русакова, вскочив со стула. – Тебе крышка! Дверь захлопнулась за скандалисткой. Лавров стоял, тяжело дыша, и смотрел на осыпавшуюся штукатурку. Внезапная тишина после крика была оглушительной. Он медленно поднял руку и провёл ладонью по лицу, проверяя, на месте ли оно ещё. Он сидел в опустевшем кабинете и смотрел на дверь, представляя, как за ней переполошившиеся пациенты обсуждают услышанное. И плевать! Лавров посмотрел на свои руки, лежавшие на столе, – это были чужие руки. Он понял, что всю свою практику следовал этому правилу, негласному, впитанному ещё в медуниверситете. Тебе хамят – ты улыбаешься. На тебя кричат – ты опускаешь глаза. С тобой поступают несправедливо – ты терпишь, ты понимаешь, ты проглатываешь. А кому, собственно, нужна эта его вечная, унизительная поза подставленной щеки? Тому, кто бьёт? Безусловно. Это же так удобно – иметь дело с тем, кто не даёт сдачи. Но ему самому-то это зачем? Что врачи получают в ответ на своё бесконечное терпение? Опустошение. Горечь. Ощущение, что душа – это помойка, в которую можно плюнуть, а потом требовать чудес… |