Книга Психотомия, страница 174 – Игорь Артюхов

Она сделала паузу, и её взгляд снова хищно пополз по рядам.

— Потому что реальность, молодые люди, она всегда рядом. Она там, куда вас распределят. Там, где вас ждут! И там не будет времени на сомнения, звонки научному руководителю, поиск ответа в интернете. Там будете только вы и пациент. И от того, чему вы здесь научитесь, будет зависеть его жизнь.

Валентина Степановна подняла голову, завершая мысль:

— Кто со мной согласен?

Родион сидел там же, где и всегда, – в первом ряду, с прямой спиной и ровно сложенными на парте руками. Он слушал Крюкову и чувствовал, как внутри поднимается нечто знакомое, такое горячее и распирающее чувство, которое и подняло его со стула:

— Я! – громко сказал он, и его выкрик одиноко повис над притихшим залом.

Последние пару месяцев перед выпуском он почти не спал. Сначала по четыре часа, потом по три, потом сократил себе этот процесс до двух с половиной. По выходным организм иногда не выдерживал и просто отключался на сутки. Родион вставал только попить воды и снова падал, как подкошенный, в ту же мятую постель. А потом с понедельника снова за стол, за конспекты, за учебники. Не спал, не спал и ещё раз не спал. Не время! Последние двое суток он не сомкнул глаз вовсе, а томился и ворочался в томительном ожидании этого собрания.

И сейчас Родион замер и в ту же секунду кожей ощутил, что весь зал смотрит на него. Не с уважением. Не с одобрением. С тем выражением, которое он выучил ещё на первом курсе. Смесью раздражения и усталого изумления. А кое-кто и откровенной зависти! Кто-то в среднем ряду тихо хмыкнул, а кто-то, не поднимая головы, что-то матерное шепнул соседу. Девушка в третьем ряду с усмешкой демонстративно опустила глаза в телефон.

Но Родиону было всё равно. Он стоял прямо, расправив плечи и слегка приподняв подбородок. Крюкова смотрела на него с кафедры, и на её тяжёлом накрашенном лице мелькнуло удовлетворённое торжество.

— Вот! – громко сказала она, обводя зал рукой. – Вот человек, который понимает!

Он слушал её и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он был прав. Всегда был прав! Он открыл рот, желая добавить что-то весомое, но тут что-то случилось…

Сначала свет. Он не то чтобы погас, а просто сместился в сторону, будто кто-то невидимый отодвинул лампу. Родион моргнул, и Крюкова за кафедрой на секунду раздвоилась, но обратно два размытых силуэта сливаться никак не желали.

Потом звук. Голоса стали глухими, далёкими, уши заложило как на взлёте. Крюкова что-то говорила, шевеля жирными от помады губами, но слова не доходили до него, растворяясь где-то на полпути.

Потом он потерял правую руку. Сначала обнаружил, что держит её перед собой, поднятой для ответа, но совершенно не чувствует. Совсем… Попытался сжать пальцы, но они почему-то не слушались, и в это же время по полу прошла волна, качнув аудиторию, как корабельную палубу.

Он начал падать. Медленно и неотвратимо. Сначала пошатнулся вперёд, потом колени подогнулись, и он осел, задев локтем спинку стула. Правая половина лица в этот миг сползла вниз, обмякла, словно кто-то отпустил державшую её невидимую нить.

Зал на секунду замер, а Крюкова закричала, после чего её голос взмыл в потолок и отразился противным эхом от стен.

— Господи! Что это такое?! Немедленно встаньте! – Она перегнулась через кафедру, близоруко щурясь. – Ему плохо? Ему плохо?! Кто-нибудь, позовите директора! Срочно директора!