Книга Хозяйка разрушенного поместья, страница 24 – Майя Саммер

Защищаться тут особо не от кого. С севера никакого государства не было. А вот на южных границах всегда неспокойно. С тех пор род исправно поставлял воинов для короны.

И дальше, на многих страницах, тянулась летопись. Рождались сыновья, воевали, правили. И в каждом поколении подчеркивалось: княжеская магия, дар крови, передается только по мужской линии.

И не каждому сыну. Магия может проявиться в одном из братьев, а может и через поколение перепрыгнуть. Но править, быть великим князем Герхардом, имеющим власть над этими лесами, может только тот мужчина в роду, кто одарен этой силой. Остальные – просто аристократы, но не истинные хозяева земли.

Я закрыла книгу. Руки у меня похолодели. В голове все встало на свои места с ужасающей ясностью.

Мой муж, Герхард, не был магом. В книге о его рождении была лишь сухая строчка. Ни слова о даре. Он не был правителем. А настоящим князем, наследником магии, являлся… его старший брат. Севверин.Но почему-то Фрея думала иначе. Мерзкий Вольдемар сумел её убедить, что она станет великой княжной Герхард родив наследника. Её воспоминания и знания переплетались с моими мыслями, создавая путаницу.

Значит, титул, власть, эта самая «сила крови» должны были перейти к сыну великого князя. Зачем тогда моему мужу был так нужен наследник?

Если его собственный сын, даже если бы он родился, не мог бы стать настоящим князем в глазах рода и, видимо, империи? Чтобы удержать власть в своей ветке семьи? Чтобы попытаться обойти древний закон? Или…

Мысли путались. Но одно было ясно: меня, точнее Фрею, использовали в какой-то тёмной игре. И она уже стала жертвой этой игры.

Эти мысли не давали мне покоя всю оставшуюся зиму. Я наблюдала за падающим снегом и думала о законах, о силе, о крови. О том, что я замужем за человеком, который просто использовал меня и выкинул как вещь, когда я оказалась ненужной.

Хорошо, что ничего не длится вечно.

Зима начала сдавать позиции. Снег потемнел, стал оседать. С крыш закапало. В лесу солнце протапливало всё больше проталин. Мы с облегчением считали дни до настоящей оттепели. Запасы подходили к концу, но мы пережили зиму.

И вот в один такой день, когда солнце впервые по-настоящему пригрело крыльцо, а воздух пах талой землей и свободой, раздался стук в дверь.

Твердый, размеренный, чужой.

Мы замерли. Я, Грета и Митька переглянулись в настороженной тишине. Кот на лежанке поднял голову, насторожил уши. Малышка в колыбели тихо агукнула.

Стук повторился. Неторопливый, но настойчивый.

Стук повторился. Твердый, размеренный, он прозвучал в тишине нашего убежища, как удар колокола. Я замерла, прижимая к себе спящую Лину. Сердце пропустило удар, потом заметалось где-то в горле.

Грета побелела, выронила штопку. Митька, сидевший у печи с ножом и деревянной заготовкой, напрягся всем телом. Кот на лежанке поднял голову, насторожил уши.

— Ни звука, — одними губами приказала я. Передала спящую дочку Грете, кивнула на дверь. — Идите в мою комнату и запритесь на засов. Оба. И не выходите, что бы ни случилось.

Слабая защита. Умом я это понимала. Любую каморку можно взять измором.

Они подчинились без слов. Я подождала, пока за ними закроется засов, глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях,  поправила платье и пошла открывать.