Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 49 – Надежда Соколова

— Расселил, — произнёс он, отхлебнув чаю — горячего, тёмного, с мёдом. — Все двенадцать семей. Не сразу, но расселил. Сначала по деревням. Поговорил со старостами. Долго говорил, объяснял, убеждал. В Гнилых Ключах взяли четыре семьи. В Верхних — три. В Заречье — две. В Сосновке — три. Всего двенадцать. Всем хватило места. Не у всех дома хорошие — где крыша течёт, где стены кривые, где печь дымит, — но у всех крыша над головой. К зиме починят. Поможем.

— А пустошь? — спросила я.

— Пустошь — сложнее, — ответил он, и я видела, как он думает, как он взвешивает, как он ищет слова. — Земля там хорошая, но неосвоенная. Лес рядом, вода рядом, но строить с нуля — это не один месяц. Я посмотрел, прикинул, поговорил с Харальдом. Он согласен. Он и ещё несколько семей — те, кто помоложе, посильнее, — решили строиться на пустоши. Остальные останутся в деревнях. В готовых домах. Так проще и быстрее.

— Сколько семей на пустошь?

— Восемь. Харальд и ещё семь. Восемь семей. Это много. Это — деревня. Настоящая. Мы дадим им лес, инструмент, помощь. Они построят дома к осени. К зиме переедут. А пока будут жить в деревнях — кто где. Харальд — в Гнилых Ключах. Остальные — в разных. Как расселились, так и живут. До осени.

— А оброк?

— Оброк — как договорились, — пожал плечами Гуннар, и в его голосе была та спокойная уверенность, которая берётся из знания. — С деревень — как с наших. С пустоши — как с новых. Первый год — половина. Чтобы встали на ноги. Со второго года — полностью. Они согласны. Они не торгуются. Они понимают: мы им даём землю, защиту, помощь. Они платят — работой, зерном, скотом. Всё честно.

— Клятва?

— Принесли, — кивнул он, и в его голосе было что-то, что я не слышала раньше: удовлетворение. — Харальд — за всех. Остальные — по очереди. Магическая. Настоящая. На камне. На крови. Теперь они — наши. По закону. По совести.

Я сидела и слушала. Потом спросила, и голос мой был ровный, но внутри всё считало, всё думало, всё решало:

— А те, кто остался в деревнях? Они — тоже наши?

— Тоже, — ответил он, и в его голосе была та твёрдость, которая берётся из знания. — Они принесли клятву. Они будут платить оброк. Они будут под нашей защитой. Просто живут в деревнях. Не на пустоши. Это не хуже, но проще. Для них проще. Для нас — тоже.

Я кивнула — медленно, вдумчиво. Я думала о том, что теперь у нас стало больше людей. Намного больше. Сорок семей. Двенадцать расселены. Восемь будут строиться. Остальные — ждут. Придут позже. Весной. Летом. Когда смогут. Когда решатся. Когда поверят. И я думала ещё: вот. Ещё одно. Ещё одно, что растёт. Ещё одно, что идёт дальше нас. Ещё одно, что останется.

Пока Гуннар разбирался с крестьянами и пустошью, в усадьбе незаметно, но остро закончилась тара. Сначала исчезли банки для варенья — те, что мы берегли с осени, те, что привёз Гуннар, те, что остались от прежних хозяев, — и я не сразу заметила, потому что их всегда было много, потому что они стояли рядами в кладовой, в холодной, в подполе, — а потом вдруг оказалось, что их нет. Потом кончились бутыли для сидра и уксуса — тёмные, стеклянные, с плотными пробками, — и я ходила по холодной и смотрела на пустые полки, и что-то сжималось во мне. Затем — глиняные крынки, деревянные кадки, жестяные жестянки, — всё, во что можно было налить, насыпать, уложить. Мы варили варенье, повидло, джем, сидр, уксус, — и нам не во что было их разливать. Марта обошла кладовую, холодную, подпол — методично, тщательно, как делала всё, — и вернулась за стол с пустыми руками, и её лицо было спокойное, но в глазах было что-то, что я не хотела видеть. Она объявила, и голос её был ровный, деловой, но в нём была тревога: