Книга Спорим, тебе понравится?, страница 104 – Даша Коэн

Бабушка кладёт мне на блюдце целую гору фаршированных блинчиков. Я с силой запихиваю в себя лишь один.

— Это что за дела, Вера? — хмурится мать.

— Не хочу, — отворачиваюсь я от её осуждающего взгляда и поджимаю губы.

В меня тут же вонзаются миллионы стрел, отравленные мнимой заботой. Надо хорошо кушать. Похудеешь. Бабушка же старалась, нельзя отказываться.

— Я же сказала — нет аппетита, — снова отставляю я от себя придвинутую ко мне вплотную тарелку с блинами.

— Это что ещё началось? Не встанешь из-за стола, пока не съешь! Поняла? — змеёй зашипела мать, но я только флегматично пожала плечами.

— Значит, не видать мне сегодня ни церковной службы, ни воскресной школы, ни прогулки по набережной с Семёном.

— Да что с тобой такое? — охнула родительница.

— Ремня выпрашивает, — фыркнула бабуля и я почти лишилась чувств, уговаривая себя не закатывать глаза к потолку.

Ремень! Ну надо же напугала. Вся моя жизнь — сплошные удары судьбы. Потерплю ещё, чай несахарная.

— Ба? — хмыкнула я и посмотрела в её водянистые, чуть покрасневшие от ярости глаза. — А тебе легче станет, если меня мама побьёт, да?

— Что? — охнула та и даже с табуретки встала, выкручивая в изъеденных ревматизмом руках кухонное полотенце.

— За еду ремень, я же правильно тебя поняла? За то, что у твоей родной внучки просто-напросто аппетита нет, так?

— Бесстыжая! А ну, рот закрыла! — буквально взревела старушка. — Наказание ребенка — это великое благо! Само Священное писание говорит: «Участи наказание сыну своему»!

— Так за что наказывать-то, ба, я что-то так и не поняла?

— Алечка, ну ты посмотри, какая стала, а? На горох опять так и просится! Ни смирения нет, ни покаяния. Святых отцов не почитает! — покрылась багровыми пятнами бабка, а я впервые в жизни подумала, что её не люблю. Что она чужая мне. Просто старая женщина, которая не ведает, что творит, говорит и делает.

— Извинись перед бабушкой, живо! — гаркнула мать.

— Извини, ба, — тут же выдала я, ничего внутри, кроме усталости не чувствуя.

— Бог простит! Сегодня же покаешься во всех грехах и причастишься! — поучительно рыкнула бабка и совсем отвернулась от меня, отирая полотенцем несуществующие слезы и бесконечно осеняя себя крестным знамением.

— Ты меня в который раз разочаровала, Вера, — вздохнула мать, — и порой мне кажется, что ты совсем не ведаешь законов духовной жизни. А теперь взяла блин и съела, а потом ещё один и ещё, пока тарелка не опустеет. А нет, так я покажу тебе, как уважать хлеб, дарованный самим Господом Богом! — последние слова она проорала.

И новая оплеуха обожгла мою щеку, а я лишь зашипела, боясь, что просто подорвусь и выброшу эти чёртовые блины в окно!

Но я только сидела и гипнотизировала их глазами, но больше к еде не притронулась, чем довела мать и бабку до ручки. Всю дорогу к церкви они вливали мне в уши напитанное недовольством брюзжание и только перед храмом успокоились, потому что я притормозила и шарахнула вопросом им прямо в лоб, увидев дочку нашего батюшки:

— Мам, а почему Ане Купцовой можно ходить в джинсах, а мне нельзя?

Бабка забегала глазами, замялась, поглядывая на мать, а та тут же накинулась на меня со злобным, поучительным шипением:

— Да ты сдурела такое спрашивать? Эти дети, знаешь, насколько к Богу приближены? Им всё можно, потому что в их вере Всевышний не сомневается, в отличие от тебя. Ты же на каждом шагу дерзишь и забываешь о благодарности к его дарам. Ну, что вылупилась? Думаешь, все равны перед Господом? А вот и нет! Анютке потому и краситься можно, и волосы стричь, и интернетом пользоваться, потому что она тверда в исповедании. И чиста. И Бог доверяет этой святой девочке и может её поставить в пример тебе. Ясно? А ты богохульничаешь, когда вопросами этими неугодными сыпешь, позорница!