Книга Обещаю, больно не будет, страница 79 – Даша Коэн

— Ну, когда в Москву возвращаемся?

— Пока рано, — в моменте выпал я в псих и скинул звонок. А затем вдарил по рулю ладонями и настроил в навигаторе адрес посёлка, где жила мать Истоминой.

Да, я понимал, что она та ещё тварь ползучая, но был намерен хотя бы что-то для себя прояснить. Понять. И сделать соответствующие выводы.

Вжал педаль газа в пол и наконец-то вырулил со двора, сразу же припуская в сторону выезда из города. И в пункте назначения был уже спустя меньше часа. По посёлку проехал, откровенно хмурясь — захолустье. Да с асфальтированной дорогой, но дыра дырой.

С теми бабками, что отстегнул дед Храмовой и Истоминой, можно было бы себе позволить более приличное место на карте. И пока я думал об этом, передо мной наконец-то появился двухэтажный дом. С виду — добротный. Но, пока я стоял на паре красных светофоров по пути сюда, быстро загуглил стоимость жилья в этой жопе мира.

Копейки.

Причина была банальна — старые нефтяные скважины оставили после себя пустоты, которые приводят к многочисленным оползневым процессам. Оказывается, в этом посёлке от такой беды страдали целые улицы. Сегодня у тебя есть дом, а завтра только глубокая кроличья нора.

Я крутил эту информацию и увиденный перед собой дом и так, и эдак. Но никак не мог состыковать в голове итоговую картинку. А потому уже спустя пару секунд заглушил мотор и вышел под палящие лучи сентябрьского солнца.

Оглянулся по сторонам. Через два дома от меня на лавочке сидели дамы бальзаковского возраста и с интересом на меня поглядывали, щёлкая семечки. В платках и в странных балахонистых платьях.

Скривился и решительно двинул к железным, кованым воротам. Постучал. Заметил звонок и со всей силы утопил его, слыша, как где-то внутри ограды разрывается подобие птичьей трели. И почти тут же барабанные перепонки резанул до боли знакомый голос:

— Чего припёрлись? Нет никого дома!

— Заказное письмо, — произнёс я, зажав нос двумя пальцами.

— От кого?

— От Деда Мороза.

Дверь передо мной со скрежетом открылась, и я почувствовал разрыв шаблонов, ибо та, кого я видел перед собой, практически не имела ничего общего с высокомерной, холеной рожей Храмовой Алевтины Петровны. Сейчас передо мной стояла её обезображенная копия: одутловатое, обвисшее и покрасневшее лицо, мешки под глазами, нос картошкой.

И вишенка на торте — особый «аромат», который невозможно было спутать ни с чем другим.

Всё это было мне до боли знакомо, потому что моя собственная мать некогда скатилась в это же зыбучее болото, из которого уже не выбраться. И не отмыться.

— Здравствуйте, Алевтина Петровна, — улыбнулся я максимально миролюбиво и на всякий пожарный сунул ногу в створ калитки, чтобы от меня невозможно уже было отделаться.

Быстро просканировал двор: посреди разрухи в инвалидном кресле сидела безучастная старуха и смотрела в никуда. У самого дома у бака выстроилась шеренга бутылок из-под горячительного. На крыльце из железной миски, рыча, жрал какой-то корм облезлый кошак без хвоста.

Да уж, прямо утопия восьмидесятого уровня, ни дать ни взять.

— Басов? — на один глаз прищурилась Храмова.

— Узнали?

Смеётся. Закашливается. Осматривает с ног до головы насмешливым взглядом и выдаёт:

— И чего припёрся?

А я смотрю на это чудо в перьях и решаюсь играть ва-банк.