Книга Лис. Тени моего сердца, страница 164 – Марина Альте

Всё же, мир вокруг остался прежним, вот только во мне что-то хрустнуло. Сломалось. Безвозвратно.

Поднимаюсь на третий этаж, и Алевтина Андреевна уже тут как тут — дежурит на пороге, расплываясь в своей фирменной «соседской» улыбке. Но ровно до того момента, пока её взгляд не спотыкается о моё амплуа выжившей в мясорубке.

— Ох, Асенька… — её лицо вытягивается, а голос дает трещину. — Ты… Господи, что с тобой?

— Работа, — выцеживаю я.

Это слово сейчас — мой единственный щит.

— Заходи скорее! — она распахивает дверь, едва не затягивая меня внутрь силой. — Твой крёстный совсем тебя не бережёт, старый ирод! Мало ему звёзд на погонах, девку в пекло шлёт!

Она причитает фоном, пока я стягиваю грязные кеды. В голове пульсирует одна мысль: содрать бы с себя всё это. И форму, пропахшую собственным страхом, и саму кожу заодно.

— Давай, на кухню марш. У меня только чай поспел…

На кухне пахнет так, будто я попала в другую реальность. Мята, чабрец, домашнее печенье и уютная, почти забытая тишина.

Алевтине Андреевне под семьдесят, и она в нашем подъезде — живой радар. Седой пучок, платья в цветочек и манеры королевы в изгнании. Сын за границей, внуков нет, поэтому вся её нерастраченная забота и жажда расследований выливаются на нас, соседей. И к тому же она — мой личный «бессменный ключник».

Теряю я свою связку с завидной регулярностью, потому запасные ключи всегда есть и у неё и в серванте в моей квартире.

— Вот, держи, — она со стуком кладёт на стол связку от моей квартиры. — Но сначала — чай и еда! Посмотри на себя, кожа да кости, смотреть страшно!

Я шмякаюсь на табуретку, даже не пытаясь спорить. Сил на поединок с бабушкиным гостеприимством нет от слова совсем. Да и, честно говоря, оставаться одной сейчас — это гарантированно съехать кукухой. Стоит мне закрыть глаза, и кухня Алевтины исчезает. Вместо неё — тот беспощадный гладиатор, у которого вместо тени — огромный серый волк.

Алевтина Андреевна с поистине монаршим изяществом опускает передо мной чашку из тончайшего костяного фарфора. Следом на скатерти, расшитой вручную, возникают миниатюрная хрустальная вазочка с янтарным вареньем и плетёная корзинка, доверху набитая рассыпчатым печеньем. Глядя на то, как она держит спину и подносит чашку к губам, я ловлю себя на мысли: не знай я её биографию, присягнула бы, что передо мной последняя из выживших Романовых. В каждом её движении — достоинство, выточенное десятилетиями, и та самая внутренняя сталь, которую не согнуть бытом.

И тут мой взгляд цепляется за нечто совершенно инородное в этой старческой обители уюта. На столе, в массивной вазе, полыхает огромный букет алых роз. Тяжёлые, бархатистые бутоны источают настолько густой, порочный аромат, что он перебивает даже запах домашней выпечки.

Ого… кажется, у нашей «императрицы» завёлся тайный воздыхатель с весьма нескромным бюджетом.

— Устала, деточка? — Алевтина Андреевна, накрывая мои ледяные пальцы своей тёплой, шершавой ладонью.

Это простое человеческое тепло ковыряет лёгкие металлическими клешнями. В горле мгновенно вскипает горячая волна, хочется уткнуться ей в плечо и просто вытравить из себя этот кошмар слезами. Но я впиваюсь ногтями в ладонь. Нет. Я сильная. Реветь можно только под душем, где солёная влага мешается с каплями воды и никто — даже я сама — не разберёт следов этой минутной слабости.