Книга Те, кто после, страница 12 – Александр Фрост

— Приезжал.

— Так вот, вы посмотрели, — сказал он. — Пять лет. Дольше, чем я вообще живу на свете.

Он положил вилку.

— И я вам скажу, что я думаю, — сказал Ильчук. — Я думаю, вы всё увидели, что могли увидеть. Дальше вы будете ездить не потому, что решаете, а потому, что привыкли.

— Возможно.

— И тогда, — сказал Ильчук, — это будет не наблюдение, а надзор. А надзор, Михаил Сергеевич, не кончается никогда, и от него портится всё.

Он посмотрел на жену.

— Мы вас ждём, — сказал он. — Марина пирог печёт в тот день, вы знаете. И Ксюшка теперь спрашивает, когда вы придёте.

— Спрашивает, — подтвердила Марина.

— Так вот, — сказал Ильчук. — Приезжайте, когда хотите. Без расписания. Как к людям.

Он развёл руками.

— Я знаю, что вам это тяжелее, — сказал он. — Ходить по делу проще.

Астахов долго молчал.

— Хорошо, — сказал он.

— Правда?

— Правда, — сказал Астахов. — Только я вам скажу условие.

— Какое?

— Если станет плохо — звоните в тот же день, — сказал он. — Не через неделю. В тот же день.

— Договорились, — сказал Ильчук.

Он протянул руку через стол, и они пожали друг другу руки — впервые за пять лет.

Уже в прихожей, надевая куртку, Астахов посмотрел на вешалку.

Четыре крючка.

На первом висела куртка Марины, на втором — Ксюшина ветровка, на третьем — рабочая Ильчука.

На четвёртом, крайнем у двери, висел его собственный шарф, забытый в марте.

— Заберите, — сказал Ильчук. — Он у нас с весны висит.

Астахов посмотрел на шарф.

— Пусть висит, — сказал он.

Дом на Тополиной начали восстанавливать в мае.

Это оказалось дешевле, чем думали: сруб уцелел на две трети, фундамент был целый, подвал не пострадал совсем.

Работали втроём: Астахов, Пашка и бригада из четырёх человек, которую нашёл Радченко через свояка.

Симоненко приехала в июне и объявила, что кухню будут делать по её плану, потому что «я в ней восемь месяцев жила, а вы там чай пили».

Спорить никто не стал.

В июле Пашка вывел из времянки трубу и сложил печку — настоящую, кирпичную, впервые в этом доме за сорок лет.

— Зачем? — сказал Астахов. — Тут газ.

— Затем, — сказал Пашка.

Он выложил под ней углубление — небольшое, с ладонь, аккуратное, и в него положил чистую тряпку.

— А это зачем?

— На всякий случай, — сказал Пашка. — Мало ли.

Он вытер руки.

— Брат, я знаю, что не придёт, — сказал он. — Тот, который был, — он был этого дома, и он с ним и кончился.

— Знаю.

— А угол пусть будет, — сказал Пашка. — Дом без угла — гостиница.

Шмелёв спросил в августе.

Они сидели на новом крыльце, доски были ещё жёлтые и пахли смолой, и Симоненко жарила во дворе на мангале, потому что кухню ещё не доделали.

— Мишань.

— Ну.

— Расскажи, — сказал Шмелёв.

Астахов повернул голову.

— Всё?

— Всё, — сказал Шмелёв. — С начала. С октября двадцать четвёртого, с парка.

— Костя, ты четыре года просил не называть вслух.

— Просил, — сказал Шмелёв. — И я был прав, и я об этом не жалею. Я четыре года работал и не сошёл с ума, и это, между прочим, целиком твоя заслуга.

Он поставил стакан.

— А теперь всё кончилось, — сказал он. — Он в СИЗО, книга в гараже, у тебя в кармане нет монеты, я это заметил, кстати, ты в неё раньше рукой лазил по двадцать раз на дню.

— Заметил.

— Я всё замечаю, — сказал Шмелёв. — Так вот. Я двенадцать лет служу, у меня нет ни жены, ни детей, ни кота. У меня есть работа и ты.