Книга Три имени, страница 4 – Александр Фрост

— Тогда объясните, почему вы стоите с таким лицом над пожилой женщиной, которая умерла ровно так, как умирают пожилые женщины с двумя инфарктами.

Астахов достал из кармана сложенный лист — копию заявления.

Гринько прочитал.

Прочитал ещё раз.

Потом аккуратно сложил и вернул.

— Дата регистрации? — спросил он.

— Пятое июня, четырнадцать двадцать.

— За два дня, — сказал Гринько.

— За два дня.

Эксперт постоял, глядя в окно, за которым стоял июнь и грохотала во дворе газонокосилка.

— Астахов, — сказал он. — Я вам как эксперт скажу: это ничего не значит. Женщине семьдесят четыре года, у неё второй инфаркт, она могла умереть в любую из последних трёхсот ночей. Угадать такое может кто угодно, кто знает, что она болеет.

— Знаю.

— А как человек, — сказал Гринько, — я вам скажу другое. У меня в кабинете лежат три коробки, о которых я молчал тридцать лет. Не заводите себе четвёртую.

В понедельник Литвин пришёл сам.

Он поднялся на второй этаж, постучал, вошёл, поставил сумку на пол и сказал:

— Ну?

— Садитесь, Гордей Никитич.

Он сел.

— Раиса Павловна Кожемяко умерла в ночь на седьмое июня, — сказал Астахов. — Инфаркт миокарда.

Литвин кивнул. Он не выглядел ни торжествующим, ни испуганным. Он выглядел как человек, которому подтвердили расписание автобуса.

— Теперь задержите? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что она умерла своей смертью, — сказал Астахов. — И потому что до тех пор, пока я не пойму, откуда вы это знали, задерживать вас не за что и незачем.

Литвин впервые за оба разговора посмотрел ему прямо в глаза.

— «Откуда знали», — повторил он. — Вы сказали «откуда знали».

— Сказал.

— Не «откуда взяли». Не «зачем придумали». — Он усмехнулся, и лицо у него стало сразу на десять лет старше. — Товарищ майор, вы четвёртый в моей жизни, кто задал вопрос в такой форме. Первым был мой отец. Вторым — учитель физики в шестьдесят восьмом году. Третьей — женщина, с которой я прожил одиннадцать лет и которая от меня ушла.

— Гордей Никитич.

— Анатолий Иванович Дремов, — сказал Литвин. — Полевая, восемнадцать, квартира тридцать один. Он умрёт в четверг или в пятницу. Он не болеет, он бодрый, он с внуком в шахматы играет.

Он взял сумку и встал.

— И вот что, — сказал он от двери. — Съездите к нему сегодня. Не ради дела. Он один живёт, внук приходит по выходным, а на неделе он один. Пусть с ним хоть кто-нибудь поговорит.

К Дремову Анатолию Ивановичу поехали в тот же день, вдвоём.

Полевая, 18 — пятиэтажка с новым козырьком и старым двором, тополиный пух, лавочка, три бабушки.

— О, — сказала первая бабушка. — К Толику, что ли?

— К Анатолию Ивановичу.

— Так он на площадке, с внуком.

Анатолий Иванович Дремов, восьмидесяти одного года, сидел на детской площадке за врытым в землю столом и играл в шахматы с мальчиком лет двенадцати. Мальчик хмурился и держался за голову двумя руками.

— Сдавайся, — сказал Дремов.

— Не сдамся.

— Сдавайся, Гриша, у тебя ладья висит.

— Она не висит, она стоит.

— Она стоит и висит, — сказал старик. — Это, брат, в жизни часто бывает.

Он поднял глаза на подошедших.

— Здравствуйте. Вы из собеса?

— Из полиции, — сказал Шмелёв. — Только вы не пугайтесь, мы по хорошему поводу.

— По хорошему поводу полиция не ходит, — сказал Дремов. — Гриша, беги домой, скажи маме, что я через час.