Книга Вызов на себя, страница 15 – Александр Фрост

— Вы взяли с собой газовый ключ.

Он молчал долго.

— Я не собирался, — сказал он. — Я его в карман сунул, чтобы... я не знаю зачем.

— Что было в квартире?

— Мы пили чай, — сказал Гладышев. — Она мне всё выложила: даты, ампулы, свою тетрадку. Я стал объяснять, что это ошибки списания. Она сказала: Игорь, не надо, я всё поняла ещё в феврале, я полтора месяца тянула, потому что у тебя двое детей.

Он поднял голову, и лицо у него было мокрое.

— Вот это она сказала, — проговорил он. — «Потому что у тебя двое детей». А потом встала и пошла к телефону. Я думал, она звонит Инге.

— Она звонила в скорую.

— Я не знал, — сказал Гладышев. — Я думал — Инге.

Он закрыл лицо руками.

— Один раз, — сказал он глухо. — Я один раз ударил, и всё. Я сразу отбросил его. Я потом стоял и не мог понять, что делать.

— Вы вымыли ложки, — сказал Астахов.

Гладышев отнял руки от лица.

— Что?

— Вы вымыли две чайные ложки и поставили в сушилку. Чашки оставили, конфетницу оставили, а ложки вымыли.

Гладышев смотрел на него, и было видно, что он не помнит этого совсем.

— Не знаю, — сказал он. — Наверное, руки сами.

Дело направили прокурору восемнадцатого мая.

Убийство, совершённое с целью скрыть другое преступление; хищение, совершённое лицом с использованием служебного положения, в крупном размере. По второму эпизоду проходили ещё двое.

В обвинительном не было ни слова о человеке, который в двадцать три пятьдесят стоял под тополем у второго подъезда и видел, как из дверей вышел мужчина в белом халате.

В деле вообще не было фельдшера Кислицына — кроме одного протокола допроса от четвёртого апреля, где он рассказывал, какой хороший врач была Оксана Аркадьевна и когда он видел её в последний раз.

Гурьев прочитал справку по делу до конца и снял очки.

— Хорошее дело, — сказал он. — Чистое. Куртка, ключ, деньги, признание. Ты как на неё вышел, на куртку?

— Отсмотрел записи.

— Двадцать один день записей с камеры аптечного киоска, — сказал Гурьев. — И там в углу кадра случайно шкаф.

— Так вышло.

Гурьев смотрел на него.

— Астахов, — сказал он. — Я в марте тебе сказал: когда у тебя будет — приходи, я тебе не поверю, но выслушаю. Ты не пришёл.

— Не пришёл.

— Ну и правильно, — сказал Гурьев неожиданно. — Я тут подумал за месяц и понял, что я тебе тогда соврал. Я бы не выслушал. Я бы тебя отправил к врачу, потому что мне тридцать один год до пенсии... то есть год до пенсии, а тридцать один я уже отслужил. — Он потёр глаза. — Вот такая арифметика, майор. Иди.

К Ильчукам Астахов заехал в первых числах мая, как заезжал в апреле и как собирался заезжать дальше.

Он не звонил заранее. Он просто оказывался во дворе на Крамского — раз в две недели, всегда в разное время, — и иногда поднимался, а иногда нет.

В этот раз поднялся.

Дверь открыла Ксюша.

— О, — сказала она. — Это опять вы.

— Опять я.

— Мам! Это тот из полиции!

Марина вышла из кухни, вытирая руки.

— Михаил Сергеевич.

— Я на пять минут.

— На пять минут не пущу, — сказала Марина. — Проходите, у меня пирог.

Ильчук сидел на кухне и чинил утюг: на газете лежали отвёртка, две пружины и разобранная ручка.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте.

Они посмотрели друг на друга.

— Всё нормально, — сказал Ильчук.

— Я вижу.

— В апреле было один раз плохо, — сказал он ровно, при жене, при дочери, глядя в утюг. — Двенадцатого. Я на работе накричал на молодого, сильно, при всех. Он ни при чём был.