Книга Холодные комнаты, страница 7 – Александр Фрост

— Покажите.

Она показала. Журнал был в порядке, заявления были на месте, подписи стояли.

— А от квартиры Козинец Раисы Фёдоровны у вас был ключ?

Тамара Ильинична не изменилась в лице. Совсем.

— Был, — сказала она. — Раиса Фёдоровна мне тётка по мужу. Я к ней и по службе ходила, и так.

— Она оставила вам квартиру.

— Оставила. — Она посмотрела Астахову в глаза. — Я знаю, как это выглядит, вы не первый спрашиваете. Мне тогда участковый душу вынул. Только вы поймите: у неё никого не было. Совсем никого. Она мне сама сказала: Тома, я не хочу, чтобы после меня государство квартиру забрало и там чужие жили. Я ей: тётя Рая, не надо. Она: надо.

— Вы её продали?

— Продала, — сказала Тамара Ильинична. — Через год. Я на эти деньги сыну операцию сделала, у него позвоночник. Вот, если хотите, справки.

Справки были. Астахов посмотрел на них и почувствовал то неприятное, знакомое, что бывает, когда человек предъявляет тебе своё самое больное место и оно оказывается настоящим.

— И вот ещё что, Тамара Ильинична. Вопрос покажется странным.

— Ничего, я привычная.

— Вам не холодно в этом доме?

Она засмеялась — просто, по-домашнему.

— Мне-то? Мне везде тепло. Я, миленький, с Севера, я в Заполярье двадцать лет прожила. У меня в квартире зимой окно нараспашку, соседи ругаются.

Уже в дверях, застёгивая куртку, Астахов оглянулся.

Тамара Ильинична всё так же сидела, обхватив кружку ладонями, и держала её у самого лица, и пар от чая шёл в её сторону, и она дышала этим паром так, как дышат замёрзшие.

Девятого декабря, в семь утра, дежурный передал вызов на Мебельщиков, пять, квартира двадцать пять.

Астахов приехал раньше опергруппы и дважды не попал ключом в замок зажигания, когда парковался.

Дверь в двадцать пятую была приоткрыта.

Из квартиры тянуло холодом.

Зинаида Егоровна Сотник лежала на полу в коридоре, ногами к двери, будто шла открывать. На ней была ночная рубашка и один тапок. Второй тапок лежал у порога кухни.

Батареи в квартире были горячие. На кухонном окне стоял иней.

Астахов постоял в дверях, не входя, ровно столько, сколько нужно, чтобы взять себя в руки, и понял, что этого времени не хватит.

Он присел у порога и поддел половицу.

Пыль. Пустое место в пыли — прямоугольный след, чистый, без единой пылинки, размером с пятак.

Монету он забрал сам, четыре дня назад, и она лежала в сейфе у Лиды под номером в описи.

— Михаил Сергеевич? — сказал за спиной Радченко. — Вы чего в коридоре сидите?

Астахов встал.

— Радченко. Кто последний к ней заходил?

Участковый уже листал планшет — он всегда всё листал первым, за это его и держали.

— Соцработник, — сказал он. — Восьмого числа, в шестнадцать десять. Роспись есть, я в подъезде камеру смотрел, она в шестнадцать ноль пять зашла, в шестнадцать двадцать вышла. Пятнадцать минут.

— С чем зашла?

— С пакетом. Крупа, хлеб, кефир. — Радченко пожал плечами. — Она всегда с пакетом.

— А вышла с чем?

Радченко открыл рот, закрыл и полез отматывать запись.

— С пустыми руками, — сказал он через минуту. — Вышла с пустыми руками.

— Пакет?

— Пакет, видимо, там оставила. — Участковый посмотрел на Астахова. — А что не так?

Астахов не ответил.

Он смотрел в квартиру, где на полу лежала женщина, поившая его чаем с сушками четыре дня назад, и думал не про пакет.