Онлайн книга «Ночной провожатый»
|
Каждая статья была устроена одинаково: имя, обличье, признаки, повадка и внизу — одно слово. Астахов пролистал двадцать страниц и понял, что слов всего три: «безвредна», «опасна при условии», «истреблять». Он нашёл «Тихую» на сто девятом листе. «ТИХАЯ (роща, ключ, старое дерево). Обличье: старуха, изредка — девочка, чаще не показывается вовсе. Признаки места: птица уходит; запах погреба; в воде отражение не совпадает. Повадка: берёт у спящих малую меру сна. Человек наутро вял, к вечеру отходит. Живёт при корнях старого дерева и при своей воде, дальше корней уйти не может. Особо: доколе стоит её дерево — берёт по капле. Как дерево сведут, тихая умирает долго и берёт полной мерой со всякого, кто ляжет спать в её роще, не по злобе, а как тонущий хватает. Особо второе: угасая, тихая отдаёт последнее тому, кто рядом. Отдаёт не сон, а глаза. Кто в её роще примет отданное, тот начинает видеть обличья. Приговор: БЕЗВРЕДНА. Не истреблять. Беречь дерево.» Астахов дочитал и сидел, положив ладони на страницу. «Кто в её роще примет отданное, тот начинает видеть обличья». Алина. Август. Липы спилили десятого августа. Игорь. Начало октября. Он. Он сам — апрель, Настя, мост. Нет. Он не был в роще. Астахов встал так резко, что ящик отъехал по кирпичу. Он нашёл нужное через сорок минут — не в книге, а в тетрадях. Тетради стояли по годам, и последняя, двенадцатая, обрывалась на середине: дед умер два года назад, в ноябре. Астахов открыл её на последних записях и прочитал их подряд, все, до пустых страниц. «9 сентября. Настя приезжала. Спрашивает, спрашивает, спрашивает. Отдал ей ключ. Пусть. Всё равно из всех троих она одна с головой. 14 сентября. Учил её книге. Смотрит и запоминает с одного раза, как мать. 2 октября. Плохо. Настя говорит, что видела в городе тавро. Спрашиваю: где? Говорит: на столбе у Северного моста, три насечки, свежие. Я велел ей забыть и не ходить туда. Она посмотрела на меня и ничего не сказала. Как мать.» Дальше было две страницы, вырванные с корнем. Потом — предпоследняя запись, другим почерком, торопливым: «Если тавро — значит, они снова считают. Записываю для того, кто будет после меня: Инквизиторы не приходят за нами. Инквизиторы приходят за глазами. Они не станут искать Хранителя, у которого книга и род. Они возьмут того, у кого глаза только открылись и кто ещё никому не сказал. Так проще и так надёжнее: видящих не станет — и мы ослепнем сами по себе, через два поколения, без всякой войны. Роду нашему четыреста лет. Им — больше.» И последняя строка, уже совсем криво: «Мишку не втягивать. Пусть служит и не знает.» Астахов закрыл тетрадь. Наверху, в доме, что-то стукнуло — просто хлопнула от сквозняка форточка, — и он поймал себя на том, что стоит вполоборота к лестнице и рука на поясе. Он посмотрел на часы. Было двадцать минут десятого. В десять у него был назначен опрос по подрядчику. Он поднялся, выключил лампы, запер дверцу, придвинул стеллаж и вышел на улицу, в обычное осеннее утро, где пахло дымом и мокрыми досками. Сел в машину. Положил руки на руль. «Настя говорит, что видела в городе тавро». «На столбе у Северного моста». Северный мост. Апрель. Никаких следов торможения. Астахов сидел в машине минут пять, и ему было плохо ровно так, как бывает, когда доказательство наконец сходится, а лучше бы не сходилось. |