Книга Опознание, страница 14 – Алексей Градов

Двадцать минут спустя Гранин снова спускался по выщербленным каменным ступеням в подвал городского бюро судебно-медицинской экспертизы. Тяжелая дверь поддалась с протяжным скрипом. Привычный запах хлорки и формалина сегодня перебивался гораздо более едким ароматом. В спертом воздухе висела густая, оседающая на языке костная гарь.

Макар Шведов стоял в дальнем углу секционной, ссутулившись над стальным рабочим столом, встроенным прямо под раструб промышленной вытяжки. На нем был тяжелый, заляпанный желтоватыми пятнами резиновый фартук, надетый поверх синей хирургической робы, и прозрачный защитный щиток. В руках эксперт крепко держал компактную дисковую пилу, с визгом вгрызающуюся в почерневший фрагмент человеческой челюсти. Визг фрезы, срезающей кальцинированную кость, бил по барабанным перепонкам.

Заметив следователя, Шведов отпустил гашетку. Пронзительный звук сменился затухающим гудением. В секционной повисла вязкая тишина, нарушаемая только натужным воем вытяжки, засасывающей облако серой пыли. Эксперт стянул защитный пластик с лица и вытер вспотевший лоб тыльной стороной предплечья.

— Полюбуйся на эту красоту, — Шведов кивнул в сторону негатоскопа, вмонтированного в стену.

Гранин подошел ближе. На ярком светящемся прямоугольнике висел свежий макроснимок. Черно-белый рентгеновский контраст демонстрировал ряд зубов, деформированных экстремальной температурой.

— И что я должен здесь увидеть? — майор прищурился, вглядываясь в серые пятна. — Зубы как зубы. Ты же сам вчера говорил, что эмаль сильно потрескалась от жара.

Шведов тяжело вздохнул, взял со стола длинный анатомический пинцет и с сухим стуком ткнул металлическим концом прямо в центр макроснимка, указывая на массивные затемнения в области боковых моляров нижней челюсти.

— Это, Родя, не просто зубы, — ворчливо произнес эксперт. — Это чертова капсула времени. Видишь вот эти белые кляксы на седьмом и восьмом зубах? Это пломбы. Грубая амальгама советского образца. С щедрой примесью ртути и серебра. Такую дрянь перестали замешивать в приличных клиниках еще в конце девяностых.

Гранин нахмурился, переводя взгляд на усталое, изрезанное глубокими морщинами лицо старого патологоанатома.

— Допустим. Амальгама. Дальше что?

— А дальше — больше, — Шведов сдвинул острие пинцета чуть правее, указывая на странную конструкцию. — Вот это — никелевый мост. Штамповка с кустарной пайкой. Дешевый металл, который быстро окисляется во рту и дает привкус старой батарейки. Работа топорная, словно ее пьяный слесарь в гараже ковал.

До Гранина начало доходить. Он отчетливо вспомнил просторную квартиру Липинских с четырехметровыми потолками, финскую мебель, кожаные диваны, альбомы по урбанистике и встроенный сейф. Он вспомнил холеную, надменную вдову в дорогом кашемировом пальто, которая даже не моргнула, ставя подпись под протоколом.

— Липинский — главный архитектор Островска, — медленно произнес майор, чувствуя, как внутри зарождается холодная пульсация. — Человек, сидевший на миллиардных подрядах реконструкции мола.

— Вот именно, — удовлетворенно хмыкнул Шведов, бросая пинцет в лоток из нержавейки. — У таких людей во рту стоят швейцарские керамические импланты. Они не носят никелевые коронки, сваренные в кооперативе на закате перестройки, и не штопают моляры токсичной ртутной амальгамой. Эта челюсть, майор, никогда не жевала рябчиков. Это челюсть работяги с завода или маргинала, который последний раз был у стоматолога еще при Ельцине.