Книга Рассказы, страница 408 – Ричард Мэтисон

Откровенно говоря, меня мучило любопытство. Кроме того, что-то в лице попутчика напомнило мне моих сыновей — Лью и Тилана. Я поднял газету и протянул юноше.

— Не хотите почитать? — спросил я сквозь стук двадцати четырех копыт и скрип самого дилижанса.

Но он лишь покачал головой, даже не улыбнувшись. Как раз напротив, губы его сжались еще плотней, с выражением горькой решимости. Такое не часто встретишь у молодого человека. Трудно в этом возрасте удерживать в себе горечь и решимость, намного легче рассмеяться и забыть о своих злоключениях. Возможно, именно поэтому юноша и показался мне таким необычным.

— Я уже все прочитал, можете взять, если хотите, — сказал я.

— Нет, спасибо, — коротко ответил он.

— Интересные вещи пишут, — продолжал я, не в силах сдержать развязавшийся язык. — Некий мексиканец утверждает, будто бы застрелил молодого Уэсли Хардина^[78].

Юноша на мгновение поднял взгляд и изучающе посмотрел на меня. Затем снова сосредоточился на своем саквояже.

— Только я не верю в эти слухи, — добавил я. — Еще не родился тот человек, что справится с Джоном Уэсли.

Молодой человек явно не собирался поддерживать беседу. Я откинулся на тряском сиденье и изредка посматривал на попутчика, но тот упорно отводил взгляд.

И все же я никак не мог уняться. Что за странная тяга к общению у стариков? Возможно, они боятся провести последние свои годы в пустоте.

— Должно быть, у вас в сумке золото, — сказал я, — раз вы ее так бережете.

На этот раз он одарил меня улыбкой, но совсем не веселой.

— Нет, не золото, — ответил молодой человек, и я заметил, как нервно дернулся кадык на его худющей шее.

Я улыбнулся и решил поскорее расширить брешь в его молчании.

— В Грантвиль направляетесь?

— Да, в Грантвиль, — сказал юноша, и по голосу я вдруг отчетливо понял, что он не южанин.

И тогда я замолчал. Отвернулся и с каким-то неловким чувством уставился на бесконечную равнину, покрытую удушливой пеленой солончаковой пыли, на выцветшие пятна чахлого кустарника и обширные пустыри между ними. На мгновение моя грудь сжалась от той неприязни, которую мы, южане, испытываем к завоевателям.

Но есть то, что сильнее гордости, — это одиночество. Оно заставило меня повернуться к молодому человеку и снова увидеть в нем что-то напоминающее моих мальчиков, отдавших жизни под Шайло^[79]. В глубине души я не мог ненавидеть этого юношу за то, что он родился в другой части нашей страны. Как бы ни переполняла меня непреклонная гордость конфедерата, ненависти во мне не было.

— Собираетесь поселиться в Грантвиле?

Глаза молодого человека заблестели.

— Только на время.

Тонкие пальцы еще сильнее сжали саквояж на коленях, и внезапно он выпалил:

— Вы, наверное, хотите посмотреть, что у меня…

Он не договорил и сжал губы, будто рассердился на себя за эти слова.

Я не знал, что ответить на его неожиданное и не до конца высказанное предложение.

Молодой человек воспользовался моей нерешительностью и заявил:

— Ничего страшного, никто не говорит, что вам обязательно должно быть это интересно.

И хотя я мог возразить, что мне как раз интересно, но каким-то образом понял, что это будет неправильно.

Дилижанс покатил вверх по каменистому склону, и юноша откинулся на спинку сиденья. Резкие горячие волны пыльного ветра хлынули в открытое окно. Молодой человек укрылся от них за занавеской, которую задернул сразу после того, как мы выехали из Остина.