Книга Хозяйка княжеского дома, страница 55 – Мстислава Черная

Интонация выражает скорее недовольство, чем грусть. Не похоже, что Бьянка скажет что-то по-настоящему плохое, и я оказываюсь прав.

— На завтрак чай, мёд и остатки пюре. Опять.

И в чëм грусть? Бьянке нравятся перемены блюд? Она не любит однообразие? Мне давно всë равно. Пюре своеобразное на вкус, но его можно есть без отвращения, а это уже роскошь. Даже голод может быть роскошью, когда в рот заливают помои и желудок отторгает, а тебя просто поворачивают на бок, чтобы не захлебнулся, и смеются.

А Бьянка о пюре переживает, смешная.

Мне хочется коснуться еë руки, провести по ладони.

— Даниэль!

Что?

Она хватает меня за руку.

— Ты шевельнул пальцем! Ты снова можешь двигаться!

Да?

Я тотчас пробую повернуть голову, и ничего. Я пробую улыбнуться. Поднять уголки губ – это же так просто, верно? Но лицо не слушается.

Пальцы? И снова ничего. Я даже в малости подвожу Бьянку, обманываю её ожидания. Когда она поймëт, что я не могу, будет разочарована.

Я больше не в праве держаться за Бьянку.

— Вау, у тебя получается!

Как?

Ерунда. И я неосознанно тянусь к Бьянке, хотя только что признал, что не достоин.

— Получается!

Она сгибает мою руку в локте так, чтобы я мог увидеть свою ладонь. Пальцы неподвижны, не слушаются, но… когда я думаю о Бьянке, а не о том, как шевельнуть мизинцем, у меня действительно получается.

— Наверное, подвижность будет возвращаться постепенно?

Бьянка опускает мою руку, но не отпускает, и утыкается в зеркало. Видимо, в поисках ответа, и мне хочется, чтобы Бьянка искала его как можно дольше, чтобы сидела рядом.

— Ой, я ведь завтрак обещала! – спохватывается она, разжимает пальцы, и зеркало исчезает в падении.

Поразительно…

Я остаюсь лежать и осмыслять перемены. Происходит невозможное, но оно происходит. Бьянка стала моим чудом. Я вновь шевелю пальцем. Если не напрягаться, то каждым по отдельности вполне получается, а вот всеми сразу – нет. Самое неприятное, что рука словно вылеплена из мягкой глины. Кажется, дай мне перо – я уроню.

Вчера я и мечтать не мог о пëрышке, а сегодня думаю, как вернуть в руки силу – не магию, а самую обычную физическую силу – и снова поднять меч.

Сжать палец – разжать.

— Я тебя спеленаю, – внезапно заявляет Бьянка.

Она вернулась с гружëным подносом и ставит его прямо на пол.

Я ловлю еë взгляд.

— Серьёзно, Даниэль. Восстанавливать подвижность надо, я только за, но делать это, дорогой мой, надо с умом. Надо помогать телу, а не доводить до изнеможения. Если ты ещё не понял, о чëм я, говорю по-простому. Чередуй упражнения и отдых, останавливайся до того, как устанешь.

Какая грозная.

В самом начале я подумал, что она заботится обо мне из преданности как князю, но это явная ошибка. Пиетета перед моим статусом у Бьянки ни капли. Очень необычно.

Я вообще не понимаю, почему она возится со мной, почему относится, как к родному. Мне есть, с чем сравнивать. Сразу после охоты и до возвращения в столицу, четыре дня, когда я наивно продолжал считать предателя другом, обо мне заботились мой камердинер и две горничных на подхвате. Все они были почтительны и старательны, но младшая из девушек с трудом скрывала, как ей неприятно менять мокрое постельное бельё. Бьянка старается искренне, от души. Для неë совершенно не в тягость убрать пелëнки, обмыть. Ей тяжело делать, да, но отвращение она не испытывает, наоборот, словно не понимает и не замечает, насколько противно то, что она делает. Так можно заботиться о близком человеке, но нас ведь ничего не связывает.