Книга Негодная певица и некромант за клавесином, страница 22 – Мстислава Черная

Марк уверенно выбирает направление, и мы обходим дом.

На крыльце я пробую дверь — не заперто.

— Ваши газеты, госпожа! У меня есть только сегодняшние, зато четыре разные. И я завтра принесу.

— Хорошо. Главное, родителям не попадись.

— Не волнуйтесь, госпожа! Всё будет в лучшем виде! — обещает он.

— Беги уже.

Я прячу газеты… под подол платья, в панталоны, и только затем вхожу. Грабить служанок в мои планы не входило, и я закидываю плащ на вешалку. Хм, а это чей-то плащ или горничные берут первый попавшийся?

Пустое любопытство.

Прокравшись по коридору, я гадаю, как попасть в спальню так, чтобы никто не узнал.

Или хотя бы на второй этаж — меня беспокоят не столько родители, сколько вездесущие слуги. Сегодня в доме не только наши постоянные, но и нанятые через агентство на один вечер. Пожалуй, в холле у меня нет шансов, и я возвращаюсь к чёрной лестнице.

Уже на верхнем этаже в коридоре я сталкиваюсь с сеньорой Таэр.

— Вы не были в своей комнате, юная госпожа.

А я хотела быть милой…

Злости уже нет, поэтому я бросаю на женщину взгляд, в который вкладываю всё своё недовольство и раздражение, и прохожу мимо. Я понимаю, что она доложит маме — пусть.

Скрывшись в своей комнате, я перво-наперво вытаскиваю из штанов газеты и замираю, держа их в руках. Я понимаю, что их нужно спрятать. Но куда?! Я никогда ничего не прятала. Под кровать, наверное, глупо? За гобелен?

Я кручусь на месте.

Хорошо, я прикрыла дверь между спальней и будуаром.

— Карин!

Я прячу газеты в единственное место, которое пришло мне на ум — под кровать. И сажусь.

— Мама? Ужин закончен? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Как всё прошло?

Под юбкой же газет не видно, правда?

— Карин, ты не была в своей комнате? Почему ты до сих пор в платье? Где ты была? — мама сыплет неудобными вопросами.

Она поняла, что я сбегала?!

Да нет, не могла.

— Я была в своей детской, — говорю я первое, что приходит на ум.

— Бегала обнимать своего зайца? — настороженность уходит, мама вздыхает и даже по-доброму улыбается.

— Угу, — какое хорошее объяснение она придумала.

Мама подходит ко мне, и я смотрю на неё снизу вверх.

Неужели нет способа докричаться? Если я расскажу, что вернулась из будущего, меня начнут лечить как душевнобольную. То, что я стану певицей, родители тоже не примут — это не серьёзно, у меня нет слуха, голоса, и ещё тысяча бессмысленных причин.

Сказать, что буду самостоятельной? Мама придёт в ужас, потому что по её мнению за женщину должен думать мужчина, сперва отец, затем муж.

Интересно, а когда-нибудь потом, когда я стану той, кем мечтаю быть, они смогут принять мою правду?

— Карин, — вздыхает мама, садится рядом со мной и обнимает

Я опускаю голову ей на плечо:

— Да?

— Повернись, я расстегну, — мама гладит меня по спине и снова целует в лоб.

Даже не ругает за выходку с пением…

Мама меня любит. Какой ещё девушке мама будет заменять горничную? А всё, что я собираюсь сделать в ответ на её любовь, это заставить волноваться, и от этого горько. Горько от того, что при всей её любви нас ждёт противостояние.

Я послушно поворачиваюсь — миг воцарившейся идилии драгоценен.

И лишь когда с меня спадает платье, я вспоминаю, что у меня в декольте деньги, и я их ещё не перепрятала. Купюры лежат в белье под нижней сорочкой, а вот платок с мелочью падает мне на колени, и мама его видит.