Книга Серое братство, страница 61 – Валерий Гуминский

— Магван? — спросил я, затаив дыхание.

— Не знаю, может быть… Магван вообще-то черноволосый, хотя тоже молодой. Ему лет тридцать, не больше. Видимо, в игру вступили новые силы. И схватили нас быстро, как только мы здесь появились впервые. Но откуда монеты? Муфазар? Хибустан? Или из тех самых мест?

Про «те самые места» Поэт предпочел не распространяться. Опять начались тайны.

После происшествия нам впору было убираться из города, осознавая, что за нами стали пристально следить. Я себе признавался, что предпочел бы иметь одного врага в лице Магвана. Но слова Отшельника о многочисленных недругах заставляли меня глубоко призадуматься. Вдобавок к моим переживаниям Поэт вовсе не торопился покидать город! Он рискнул показать одну из захваченных монет одному пронырливому ростовщику-оценщику. Но как только тот увидел монету, замахал руками.

— Парни! Я знаю все монеты мира, и скажу, что с таким золотом вы сразу влипните в историю! Это — из Алама! И скажу даже, когда она была сделана.

Оценщик низко склонился над монетой, даже понюхал ее, попробовал на зуб, провел пальцем по ребру. Озадаченно кивнул:

— Ну да, эта сделана в Эпоху Завоеваний^[16]. Любая монета того времени проклята. Слишком много на них крови. Считается, — голос ростовщика снизился до шепота, — что каждый золотой вычеканен самим дьяволом для смущения душ людских.

— Переплавь, — посоветовал Поэт, и пододвинул ему вторую монету. — Я прошу лишь денег по весу. Даже меньше возьму.

— Мало того, что ищейки Ламберга снуют по всему побережью, так еще и вы на мою голову! Идите, парни, идите!

Оценщик с видимым страхом отодвинул от себя монеты, словно это были ядовитые змеи, и дрожащей рукой показал на дверь. Мы не пошевелились.

— Я буду кричать! — разошелся оценщик. Может и правда, в этих монетах что-то было не так? Не будет человек бледнеть от одного вида простого золота. А ростовщик был перепуган не на шутку. Даже о барыше не помышлял.

Мы вышли из полутемной лавки ростовщика и переглянулись. Над нашими головами сгущались тучи. Поэт сказал:

— Я вчера видел человека…

— Какого? — не понял я сразу.

— Мы уходим в горы, к Воротам, — вместо объяснений огорошил меня напарник. — Егерь придумал жуткую авантюру, на которые он большой любитель. Однако я боюсь, что из этой мы вряд ли выберемся. Я тебя сразу предупреждаю, мальчик: будь готов ко всему. А в «Ракушку» я после загляну, как только время появится.

Поэт выглядел уставшим, чем в первые дни нашего знакомства. Куда-то подевалась его улыбка, лицо осунулось. Не знаю, может он переживал за поступки Братства, толкавшего меня в лапы дьявола, а может, я сам себе льстил, осознавая в себе какую-то значимость. Поэт состоял в Братстве изрядное количество лет, чтобы уже не мучиться угрызениями совести. По его разговорам выходило, что он только в Мирре был трижды, плавал на остров Рюген, где учился у монахов боевым искусствам и другим умениям, о которых он с таинственным видом поведал, что это позволяет владеть навыками редчайших видов борьбы не только с врагами, но и со своим телом. Борьба духа и тела весьма занимала моего напарника, но я никогда не видел, чтобы он воспользовался ими. Поэт просто убивал, без всяких изысков. Я же признавал за ним должность моего ангела-хранителя. Сколько же лет ему было, если он успел даже увидеть таинственный Хибустан, его песчаные берега с борта корабля, высокие скалы и неприступные рифы, о которые разбиваются зазевавшиеся мореплаватели. Перед Поэтом, как он сам признался, никогда не вставал вопрос: «а правильно ли я делаю?». Братство для него стало настоящим домом, пусть и с жестокими правилами, дисциплиной, со своим уставом, где в первую очередь решали задачу выживать в окружении враждебного мира, не забывая отправлять куда следует нехороших парней.