Книга Серое братство, страница 41 – Валерий Гуминский

— Никогда так не говори, и даже не думай, — построжел Поэт. — В нашем деле нельзя колебаться. На службе Дому Лоран не принято страдать избытком человеколюбия. Если хочешь понять суть людских пороков и страстей, то поселись где-нибудь в лесном монастыре. Там много таких… думающих. Я не уверен, что ты выдержишь и пару дней, выслушивая по десять-двадцать покаяний с утра до вечера. Неужели теперь, когда ты имеешь возможность вырваться из тусклой житухи на свет, начнешь копаться в своих поступках? Решать, правильно ли сделал то-то, или же надо было по-другому? Я ведь вижу: тебе нравится новая жизнь.

Да как тебе сказать, Поэт.… Перевоплощаться, жить жизнью десятков людей, проникать в людские души или ломая их кости — великое искушение, дающее право на замещение Творца. С другой стороны — забыть моральный долг, переступить через черту, где начинается кошмар. Кто сказал, что в Сером Братстве оружие держат одни лишь ангелы? Мастер показал, что можно быть и негодяем.

— Твоя душа слаба, — кивнул Поэт. — Ты должен закалиться. Многие наши братья одевают сердце в броню, когда собственными глазами видят смерть и страдания тех, кого должны были защитить, но не смогли.

— Это ненависть, Поэт.

— Это отчаяние и бессилие. Ненависть не помогает нам в служении Долгу. Егерь уничтожает своими руками того, кто нарушит законы Братства.

— Кому же вы служите?

— Себе. Только себе. Но иногда приходится идти на службу к тем, кто нуждается в нас. Сейчас это Дом Лоран. Из двух зол, что столкнулись лбами на Континенте, это — самое меньшее. Но мы и в этой ситуации играем только на себя.

— Я хочу знать законы Братства.

— Ты еще не наш брат. Посвящение будет нескоро. Если ты, конечно, не передумаешь. Или если доживешь до того времени.

— Служба герцогу Линду противоречит вашим принципам?

— Сложно сказать. Рядовой воин не сможет ответить. За нас решает Сход Братства. Лишь на нем ответственность за дальнейшую судьбу Ордена. Ошибаться нельзя… Гай, ты еще кусок сырой глины в руках опытного гончара. Твои глаза выдают чувства, а по лицу читается все, что ты хочешь сказать.

Буду считать, что Поэт меня убедил. Убедил в том, что лучше лишний раз промолчать, оставаясь при своем мнении, и это мнение не высказывать, кому бы то ни было. С этого момента я не буду шевелить губами, запрячу свои чувства глубоко-глубоко, а глаза мои будут блестеть как сталь клинка, и по ним никто не прочитает то, что хочет узнать. Это сложно. Но я таким стану.

На закате за нами пришли солдаты. Генерал Моран уже ждал нас.

****

К его чести, долго он нас не мучил, в противовес доблестному капитану, схватившему несчастных вагантов на дороге. Он выслушал нас, четко по-военному приказал солдатам снабдить нас провиантом, даже хотел дать лошадей, но Поэт вежливо отказался.

— С лошадьми мы уже не ваганты, — сказал он, улыбаясь. — Из-за этого можно нарваться на неприятности. Среди патриканцев встречается много любопытных и недоверчивых. Мы уж ножками.

— Не приближайтесь к мосту, — предупредил Моран, потирая косой рубец вдоль щеки. — Лучше бродами. Вниз по течению меньше суеты. А если хорошо спрятаться — есть все шансы доползти до Ленты.

Генерал был из той породы людей, которые бескорыстно и не задумываясь о личной выгоде, делают добро. Моран не стал нудно выспрашивать о причинах, побудивших нас лезть в осиное гнездо, да еще накануне большой битвы. Но Поэт поинтересовался: