Книга Ночь гнева, страница 129 – Андрей Васильев

Дальше все было просто. Олег задал женщине несколько вопросов, выяснил, что напасть появилась после того, как она приняла свою часть наследства, отписанную ей в завещание дедушкой Борухом, после выслушал список вещей, в него входивших, и пришел к выводу, что проблемы горемыке создала или картина, или шкатулка с финифтью. Остальная часть наследства явно была не при делах.

Так оно и вышло. И будь Ида Гершевна чуть более смекалистой и чуть менее впечатлительной, то она бы и сама додумалась до того, что ее сны напрямую связаны с пейзажем, на котором изображена пролетка, везущая седока по мрачным петербуржским вечерним улицам.

По-хорошему, конечно, стоило бы эту картину изъять или вообще сжечь, но, глянув на женщину, Олег понял: эта скорее в «дурку» заедет, чем даст портить свое имущество, по крайней мере бесплатно, и вот тогда он отвез ее к старичкам-антикварам, где честно рассказал, что сие творение оригинал кисти лично ему неизвестного художника, что оно с паранормальным душком и что купить данное полотно можно с очень хорошей скидкой. Те, в свою очередь, покопавшись в своих бесчисленных каталогах, сообщили оперативнику, что художник им уже известен, фамилия его Ревунов, относился он к школе Федора Алексеева и, если верить прочитанному, утонул в 1822 году во время очередного большого петербуржского наводнения. Что до картины — они с удовольствием ее купят, тем более если речь идет об интересной для них цене.

Ида Гершевна, которая исключительно от безнадеги сразу поверила Ровнину, для приличия поторговалась со старичками каких-то сорок минут, распрощалась с картиной и побежала домой в надежде, что все наконец-то кончилось. Антиквары же, потирая руки, утащили приобретенный пейзаж в свои закрома, а после щекастый Михаил Игнатьевич предложил Олегу комиссионные. Заметим, весьма неплохие, а по меркам милицейской зарплаты так и вовсе ого-го какие, только вот Ровнин от них сразу наотрез отказался, сказав, что приятельские отношения на денежные рельсы он переводить не желает. И, кстати, не соврал. Ни бессребреником, ни идеалистом Олег не являлся, но деньги иногда — это всего лишь деньги. Да, на них можно купить почти все в этом мире, даже любовь, что бы там ни несли поэты и прочие творческие личности, но вот получить обратно статус «воспитанник Аркадия Николаевича» никак не получится. А возьми он деньги — и все, Олег его точно в глазах антикваров лишился бы и стал просто полезным пареньком, который нет-нет да и подгоняет им клиентов. А раз другой статус, то и отношение к тебе другое. Потребительское, без особых сантиментов. Тебе же платят, о каком уважении ты говоришь?

— А, Олег, — в зал вышел толстячок Мишенька, — рад тебя видеть. Ты по делу, за консультацией или просто решил с нами, старыми, чайку попить?

— Не поверите, Михаил Игнатьевич, но и то, и другое, и третье! — рассмеялся Ровнин. — Вот так бывает.

— Ну и славно. Венечка, поставь чайник, будь добр. А я пока курабье принесу. Как знал, вчера в «филипповскую» булошную сходил. Конечно, не та она уже, не та. Но все же стараются марку держать!

Когда была допита вторая чашка, Олег глянул на одного антиквара, на другого, после достал из кармана перстень Айзы и положил его в центр стола. Точнее — столика, за которым они сидели: круглого, красивого, с резным основанием, сделанного во второй половине XIX века мастерами братьев Тарасовых, творения которых, к слову, на равных состязались в популярности с мебелью производства Гамбса, воспетой в бессмертном романе Ильфа и Петрова.