Книга Союз хищников, страница 151 – Максим Шаттам

— Ну, я не слишком ее донимаю, я часто в дороге.

— А-а. А что у вас за профессия?

Людивина старалась сохранять спокойствие. Главное – не выдавать эмоций.

— Я дальнобойщик.

На этот раз сердце застучало так сильно, что казалось, оно пульсирует под одеждой и это видно со стороны.

Парень полностью соответствовал психологическому портрету, который составил Микелис.

Он смотрел на нее и по-прежнему улыбался.

Его зрачки застыли неподвижно, как два отрицательных магнита, отталкивающих друг друга с одинаковой невидимой силой. Его улыбка почти не изменилась, но стала чуть более напряженной. Натянутой.

Она узнала его, несмотря на бейсболку. Это он был на нечетком снимке грузовика, сделанном на пункте оплаты.

На этот раз никаких сомнений.

Он смотрел не моргая. В течение долгих десяти секунд, пока они неподвижно всматривались друг в друга, он ни разу не моргнул.

Он понял.

Людивина дышала носом. Чтобы сохранить контроль. Сосредоточиться на дыхании. Это основа всего. Дыхание.

Но сердце бешено колотилось. Оно все быстрее и быстрее прокачивало кровь через все сосуды вплоть до самых маленьких капилляров и гнало ее снова и снова, без остановки, без передышки.

Ладони вспотели. Почти взмокли.

Поле зрения словно сузилось, периферия расплывалась, в то время как фигура молодого человека становилась максимально четкой.

Выиграть время. Ей нужно время, чтобы изготовиться. Достать оружие. Прицелиться.

— Я не видела снаружи грузовика, – сказала она.

— А я ставлю его дальше, на паркинге. Так надежней.

Его тон изменился. Голос, поначалу звучавший любезно, стал резким, и, главное, в нем не осталось ни капли доброжелательности. Он говорил холодно и без выражения.

— Ваша бабушка скоро должна быть дома…

Людивина перешла в автоматический режим, слова выходили сами собой. А она тем временем напряженно думала, что делать дальше.

«Зиг-зауэр» был на поясе, за спиной. Пуховик застегнут, это помешает быстро добраться до оружия. А еще пистолет надо снять с предохранителя.

— Зачем притворяться? – спросил он без малейших эмоций. – Вы прекрасно понимаете, что никто не придет.

Женщина-жандарм с трудом сглотнула.

— Я здесь для того, чтобы все прошло нормально, – придумала она. – Вы сможете спокойно выйти наружу. Дом оцеплен.

— Плохо врете.

— Сирил, я…

— Вы знаете, как меня зовут? А вы хитрее, чем я думал.

— Мы знаем все. О вас, о Викторе, о Дитере Ферри, Брюссене и других. Сдавайтесь, и я гарантирую, что вам не причинят вреда.

— Я не особо беспокоюсь. Меня защищают ваши законы. Никто в вашей стране не будет преследовать меня.

Людивина медленно подняла руку к застежке пуховика и начала сдвигать ее вниз.

— Прекратите, – сказал он, по-прежнему совершенно бесстрастно.

— Почему? Нам надо…

— Прекратите. Вы совершенно одна у меня в доме. Похоже, вы знаете, на что я способен, так что не злите меня.

Она убрала руку.

— Сирил, снаружи группа спецназа. Не делай глупостей.

— Я что, дурак? Был бы тут спецназ, они не послали бы женщину одну вести со мной разговоры. Они бы высадили дверь, и я бы уже лежал мордой в пол со скрученными за спиной руками.

У Людивины кончались аргументы, разговор выходил из-под контроля, а пистолет оставался по-прежнему недоступен.

Вдруг у нее в голове зазвучал низкий голос Микелиса: У него нестабильный характер, он привык, что его направляют, ведут, диктуют, что ему делать, но разумен он лишь до тех пор, пока его не захлестнут агрессивные импульсы. Надо гасить нарастающую в нем волну насилия.