Книга Постоянство хищника, страница 74 – Максим Шаттам

К этому добавлялась прямая линия, словно бы воткнутая в человека. Оружие, которое только что убило его? Или его эрегированный пенис? Может, это шаман в экстатическом трансе, как в последнее время считали специалисты?

Людивина была уверена в одном: все навязчивые идеи Харона кристаллизовались в этом рисунке.

Первое изображение смерти. И одновременно наслаждения. Человек-птица – гибрид с птичьей головой.

Один или два элемента, общих с Хароном, могли бы оказаться совпадением, но тут сошлось все.

— Он одержим образом смерти, – сказала она вслух. – Он искал, когда она впервые появилась в истории человечества, и наткнулся на это. Оно заговорило с ним. Наслаждение и смерть, лик птицы. А глаза он забирает, поскольку хочет сохранить то, что они видели в момент ухода из жизни. Он одержим смертью, помешан на ней.

— Он не тронул глаза Анн Кари и Клер Эстажо, – сказала Торранс, которой нужны были убедительные доводы.

— «Человек из шахты», скорее всего, фигура из его детства, фотография, которую он однажды увидел. Она преследовала его, подпитывала фантазии, направляла их, потому что соответствовала навязчивым идеям. Не удивлюсь, если сорок лет спустя все изменилось. Но главное осталось прежним: ему нужно убивать, его завораживает сам акт. Поэтому он убивает, глядя в лицо жертвам, он хочет видеть, как растворяется жизнь, как возникает смерть и прорастает сквозь них. С самого детства в нем переплетаются два понятия: смерть и наслаждение, они для него взаимосвязаны.

В общих чертах Людивина знала, как создаются серийные убийцы такого типа. Есть вероятность, что он находился под властью авторитарных, даже жестоких родителей. Ущемленный, напуганный, весь в синяках, он связал побои с любовью. В том возрасте, когда его тело развивалось и зарождались побуждения, он жил в семье с ужасными, накаленными отношениями. Если имело место сексуальное насилие, вся его психика развивалась не в ту сторону, фантазии были связаны с разрушением. Он укрылся в собственной голове, в своих мыслях. Вплоть до того, что запер себя внутри, спасаясь от страшной реальности.

После жестоких побоев ему хотелось выпустить пар, залечить нервы, ослабить накопившееся давление. И он взялся за тех, кто слабее: за животных. Подчиняя их, он успокаивался, чувствовал себя всемогущим, притом что в остальное время сам был покорной жертвой. Он мстил. Все более жестоко. Такой подход, такой сброс напряжения утешали его и доставляли удовольствие, когда гормоны бушевали. Он медленно, но верно связывал возбуждение с доминированием. С насилием. С чужим страданием. Чтобы защитить себя, он все глубже запрятывал эмоции, пытаясь изжить все, что перенес в семье, что бы это ни было. И так до тех пор, пока не перестал чувствовать. Способность сопереживать угасла. Все сосредоточилось на собственном выживании, собственных эмоциях – атрофированных, извращенных. Остальной мир перестал иметь значение.

Взрослый Харон – продукт этих трансформаций. Он не сопереживает другим, не отделяет секс от доминирования, жаждет признания, но не способен добиться его ни в социальном, ни в профессиональном плане. Мир непомерных фантазий постоянно бурлит у него в голове. Гной попал в вены, отравляя все сильнее и сильнее, год за годом. Пока он впервые не перешел к действию.