Книга Постоянство хищника, страница 112 – Максим Шаттам

— Надо же было додуматься до птичьих голов! Пусть говорят что угодно – вы талант в своем деле.

Симановски даже не моргнул. Сеньон не ждал ничего другого. Оставив задержанного в кабинете со всеми документами, он дал ему время осознать, что им многое известно. Или даже все. Он избавил себя от бесконечной игры в туманные вопросы и ответы, во время которой Симановски пытался бы выяснить, что конкретно есть у жандармов. Теперь он знал.

Сеньон должен был открыть ему дверь, незаметно навести на мысль, где он сможет вернуть себе контроль. Для этого нужны только утверждения. Больше никаких вопросов. На первый Симановски не ответил, теперь пусть терпит. Чувствует себя ненужным. Легавый присваивает его историю, отстраняет его. Делает беспомощным. Давит своим рассказом.

— Насчет птиц вы, наверное, придумали в детстве, в Жиструа. Когда увидели, что делал отец в галерее. Я туда спускался. Поразительно. Уж и не знаю, как такое повлияло бы на меня в детстве. В вашем случае обострилось воображение.

Сеньон взял ручку и начертил на обороте открытой папки символ. Горизонтальную восьмерку.

— Теперь про выбор галереи. Ваш отец был интеллектуалом. Все должно было иметь смысл. Наверное, он был требовательным. Даже суровым. Ну, мы поняли друг друга. Он передал вам не только умение, которое вы показали в колодце «Гектор». Он передал увлечение смертью.

Теперь Сеньон нацарапал глаз, и то ли из-за его графического кретинизма, то ли под влиянием ситуации рисунок вышел мрачным, даже пугающим. Здорово получилось, порадовался он.

— Я слышал, что в момент смерти в глазах застывает душа. Жаль, я не нашел у вас дома коробку с украденными роговицами. Наш судмедэксперт считает, что они плохо сохранились и вам пришлось их выбросить. Обидно, наверное…

Сеньон постучал указательным пальцем по папке.

— Вы переехали и два года работали на шахте «Фулхайм», переосмыслили свой план, подумали о подходящем месте. Ваш отец умер в 1975-м. Представляю, какой это был удар – лишиться наставника. И палача тоже, не будем себя обманывать. Мы оба знаем, что папаша Робер был далеко не ангел. Я говорю не о том, что он сделал с жертвами в «Лекувре», а о вас, Антони.

Ноль реакции. Симановски оставался невозмутим. Но слушал внимательно, заметил Сеньон. Он уже спрашивал себя, куда заведет разговор. Чувствует ли Антони раздражение, разочарование, что не возразил по некоторым пунктам?

Но он не отрицает все скопом. Это первый прорыв. Объем улик не оставляет ему лазеек. Сделка невозможна, изображать невинность глупо до нелепости.

— И вот тут мы с коллегами разошлись. Они полагают, что все четыре года между смертью отца и первым преступлением вы боролись с его влиянием. Но не вышло. Вы убили, потому что он воспитал вас именно для этого. И влияет на вас по сей день. Я с этим не согласен. Совершенно не согласен. Я думаю, эти четыре года позволили вам раскрепоститься. Иначе вы убили бы сразу после его смерти. Эти четыре года – ваше становление. Первая убитая девушка, Мишель Осгар, – ваше заявление о себе. Ваш крик о том, что вы существуете. Да, вы убиваете, но не так, как Робер, без его непосредственного влияния. Все принадлежит вам. Это доказывают кресты на стенах, птичьи головы. Я прав?

Второй вопрос. Теперь Антони Симановски мог бы вернуть контроль над ситуацией. Но он лишь молча откинулся на спинку стула.