Книга Операция «Гроза плюс», страница 46 – Александр Борисович Михайловский

— Но, что же тогда такое сталинизм, — спросил он, — и почему у нас в стране миллионы людей считают себя сталинистами, хотя они самого Сталина никогда не видели и не слышали?

— Наверное, сталинизм — это желание этих миллионов людей видеть во главе страны человека, который будет отдавать всего себя служению этой страны. И не допустит, чтобы какие-то там заморские «учителя демократии» пренебрежительно кривясь, куражились над «сиволапыми».

— Но, ведь в 30-е годы многие граждане СССР были подвергнуты массовым репрессиям, — сказал президент, — я не верю в те цифры, о которых говорят «страдальцы» из «Мемориала», но ведь, действительно, многие из наших сограждан были репрессированы незаконно.

— Ну, начнем с того, что репрессии были вполне законными, — ответил я, — другое дело, что сами законы были, мягко говоря, суровыми. Это было время ежовщины, между разоблачением заговора Тухачевского и осуждением самого Ежова. На волне борьбы с заговорщиками НКВД попробовало поставить себя над государством.

К тому же власти на местах всячески старались показать свое рвение, и требовали увеличить лимиты на расстрельные приговоры. Кстати, при этом особо отличился 1-й секретарь Московского обкома ВКП(б). В архивах сохранился документ, в котором Хрущев требует увеличить ему лимиты на расстрелы. Приговоры выносила «тройка», состоящая из 1-го секретаря обкома, главы ОблНКВД и секретаря суда, и были установлены лимиты, сколько человек можно осудить по 1-й категории (расстрел), и 2-й категории (10 лет). В сумме изначально было около 250 тысяч человек по 1-й и 450 тысяч человек по 2-й категориями — всего на весь СССР. А Хрущеву было этого мало, и он просил увеличить выделенные Москве лимиты по 1-й категории. Рукой Сталина резолюция на этом прошении: «Уймись, дурак!».

Кроме того, есть вещь о которой помалкивают все правозащитники — ни один человек не мог быть осужден без санкции его непосредственного начальника, и ведь будущие высокопоставленные жертвы репрессий сами давали такие санкции пачками. — я набрался храбрости, — И потом, Владимир Владимирович, признайтесь, когда министры предыдущего правительства месяцами саботировали ваши распоряжения, разве в глубине души вам не хотелось загнать их всех в Магадан и Салехард, рубить лес и рыть каналы?

— Да уж, — крякнул президент, а потом задумался, — Александр Павлович, так как бы вы посоветовали нам вести себя со Сталиным?

— Вам будет очень трудно, — сказал я, — можно представить, что скажет вам Иосиф Виссарионович, узнав о том, что произошло после той проклятой, не к ночи будет сказано, «Перестройки». И то, что страна, которая выстояла при нем во время страшнейшей в истории войны, была развалена на части, причем, теми, кто должен был сделать все, чтобы ничего подобного не случилось.

— Я все понимаю, — сказал президент, — но это произошло еще тогда, когда мы ничего не могли реально сделать. Впрочем, это не оправдание… Продолжайте, Александр Павлович.

— Вполне естественно, — сказал я, — что у товарища Сталина появится подозрение — не принесут ли незваные помощники в СССР ту заразу, которая загубила Страну Советов в их времени? И нам с вами, Владимир Владимирович, придется приложить огромные усилия для того, чтобы Иосиф Виссарионович поверил в то, что вы не имеете никаких деструктивных намерений в отношении возглавляемого им государства.