Онлайн книга «Рандеву с «Варягом». Петербургский рубеж. Мир царя Михаила»
|
Выпьем за тех, кто неделями долгими В мерзлых лежал блиндажах, Бился на Ладоге, бился на Волхове, Не отступил ни на шаг. Выпьем за тех, кто командовал ротами, Кто умирал на снегу, Кто в Ленинград пробивался болотами, Горло ломая врагу. Я с удивлением слушал эту песню. Из книг наших гостей из будущего я уже знал, что в их времени Ленинградом называли Санкт-Петербург. Слышал я и о той страшной осаде, в которой находился этот город во время войны с германцами в 1941–1945 годах. Но вот в словах этой песни я услышал нечто былинное, такое, что брало за душу. А Тамбовцев и Антонова продолжали дуэтом под гитару: Будут навеки в преданьях прославлены Под пулеметной пургой Наши штыки на высотах Синявина, Наши полки подо Мгой. Встанем и чокнемся кружками, стоя, мы — Братство друзей боевых, Выпьем за мужество павших героями, Выпьем за встречу живых! Тамбовцев закончил петь и отложил гитару. Глаза у него подозрительно блестели. Обведя взглядом своих спутников, он сказал: — Эх вы, господа-товарищи офицеры! Видать, вы забыли, какой сегодня день? — Батюшки светы! – воскликнул поручик Бесоев. – Да ведь сегодня 23 февраля! Действительно, заработались, зарапортовались и о главном празднике всех мужчин и позабыли. — Ну, не только мужчин, – вклинилась в этот разговор полковник Антонова, – а всех, кто носит погоны и защищает Родину. — Простите, Нина Викторовна, – поспешил с извинениями Николай Арсеньевич. – Вы правы, это мужской шовинизм мне подгадил. — Извинения приняты, – добродушно сказала Нина Викторовна. – Ну что, друзья-товарищи, может, по нашей старой традиции выпьем за наш день? Возражений не последовало. Капитан Тамбовцев, с любопытством посматривавший на меня, сказал: — А вы, Михаил Игнатьевич, присоединитесь к нам? Я понимаю, что этот разговор для вас сплошная китайская грамота. Но поверьте, праздник, который мы хотим сегодня отметить, ничего крамольного в себе не несет. Это память о боях с германцами в 1918 году, а не кровавой междоусобицы. И так уж сложилось, что в этот день у нас в стране все, кто служил или служит, отмечали его как общий праздник. — А что за песню вы пели вместе с Ниной Викторовной? – спросил я у Тамбовцева, когда коньяк уже был разлит по рюмкам и выпит. — Эту песню, Михаил Игнатьевич, помнят и знают все те, кто жил, работал и умирал в блокированном немцами Ленинграде. В блокаду у меня в Питере погибла половина родни. И я еще маленьким запомнил слова этой песни, когда во время семейного застолья мои родители, тетка, бабки, оставшиеся вдовами, вспоминали войну. Это «Застольная Волховского фронта». — Волхов – это река в Санкт-Петербургской и Новгородской губерниях, – вспомнил я, – неужели немцы дошли до нее? — Дошли, Михаил Игнатьевич, до самого Тихвина дошли, – вздохнул Александр Васильевич. – Но были выбиты оттуда, – он посмотрел мне в глаза: – Эх, дорогой вы мой, вы даже представить себе не можете, как та война перепахала судьбы всех наших соотечественников! Какой кровью и какими страданиями далась та Победа! Спросите у любого из нас – кто у них погиб в войну. И каждый вспомнит своих дедов, прадедов, других родственников. Причем, Михаил Игнатьевич, германцы убивали не только солдат в бою. Из двух сестер и брата моей бабки, которые оказались под немецкой оккупацией в Белоруссии, в живых осталась лишь одна сестра. А остальных немцы сожгли вместе с их весками – селами по-белорусски. Каждый четвертый житель Белоруссии был расстрелян, повешен или сожжен заживо. |